Блич: Целитель - Xiaochun Bai

яркой. Но хуже было то, что последовало за ней. Голубое пламя регенерации ринулось закрывать рану. И оно сделало это с уродливой, пугающей скоростью. Плоть срасталась неаккуратно, образуя грубый, выпуклый шрам из застывшей энергии. А из самой раны, вместе с кровью, на миг брызнуло несколько капель той самой густой, мутной жидкости с радужным отливом — того «огненного гноя», что был предвестником конца. Он почувствовал слабость, головокружение. Его пламя вокруг тела погасло на мгновение, затем вспыхнуло снова, но теперь его цвет был явно смешанным — голубой боролся с бирюзовым и оранжевым, как два разных огня в одной печи.

Он стоял, согнувшись, одной рукой прижимаясь к свежему шраму на животе, другой опираясь на колено. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Крылья за спиной беспорядочно бились, как у раненой птицы, сбрасывая искры и клочья сияющей субстанции. Он поднял взгляд на Кенпачи, и в его оранжево-золотых глазах, помимо боли и усилия, читалась новая эмоция — недоумение. Ужас перед тем, что происходит в нём самом.

Кенпачи опустил меч, рассматривая его с почти научным интересом.

— Вот оно, — пробормотал он. — Вот где собака зарыта. Ты не просто слабеешь. Ты перерождаешься. Во что-то… другое. — Он облизнул губы. — Ещё интереснее.

Глава 46. Падение Феникса

Боль от разреза на животе была острым, жгучим якорем, приковывавшим сознание к физическому миру. Но то, что происходило внутри, было хуже. Это было похоже на землетрясение в святая святых его души. Голубое пламя Хоко, всегда отзывавшееся на его призыв послушным, ровным теплом, теперь бушевало. Оно не гасло — оно металась, как зверь в клетке, бьющееся о стенки его собственного тела. Волны жара и ознема сменяли друг друга под кожей, заставляя мышцы непроизвольно дёргаться. Каждый вдох приносил с собой не облегчение, а новую волну этой внутренней бури. Воздух, пахнущий пылью, гарью и озоном, казался слишком густым, слишком тяжёлым для его лёгких, которые сжимались спазмами.

Он стоял, согнувшись, и мир вокруг плыл. Разрушенная улица, груды обломков, мерцающие отсветы пожаров — всё это сливалось в калейдоскоп размытых пятен. Единственной чёткой, неумолимо резкой деталью была фигура Кенпачи Зараки в десяти шагах от него. Капитан не спешил. Он наслаждался. Он видел агонию контроля, видел, как пламя на его противнике пляшет в конвульсиях, и это зрелище было для него слаще любой победы. Его единственный глаз сиял дикой, ненасытной радостью.

Масато попытался выпрямиться. Позвоночник отозвался тупой болью, будто каждый позвонок был смещён. Его левая рука, всё ещё прижатая к животу, чувствовала под пальцами не гладкую кожу, а бугристый, пульсирующий шрам из застывшей энергии. Он убрал руку, заставив пальцы сжаться в кулак. Ногти впились в ладонь, и эта маленькая, управляемая боль на миг вернула ему точку опоры.

«Соберись. Соберись, Масато. Ты не можешь… не можешь потерять себя здесь. Не перед ним.»

Мысль была обрывистой, почти детской мольбой. Он был не просто бойцом на грани поражения. Он был целителем, который чувствовал, как его собственный инструмент исцеления превращается в источник мутации. Он был учеником Уноханы, для которого потеря контроля над силой была хуже смерти. И он был человеком, который боялся смерти больше всего на свете, и теперь этот страх принял новую, чудовищную форму — страх не прекращения существования, а превращения во что-то иное, в то самое «другое», о котором говорил Кенпачи.

Он поднял голову. Его «Глаза Истины» всё ещё горели, но теперь этот огонь был не инструментом анализа, а отчаянной попыткой удержать реальность в фокусе. Он видел, как Кенпачи медленно, почти небрежно перехватывает свой меч, готовясь к следующему движению. Траектории по-прежнему были размыты, но в этом не было нужды. Он знал, что будет дальше. Кенпачи не станет играть в кошки-мышки. Он перейдёт к дроблению.

Масато сделал шаг назад. Его нога-лапа, когтистая и покрытая сияющими чешуйками, наткнулась на обломок балки. Он чуть не потерял равновесие. Это было унизительно. Это было страшно. Чувство собственного тела, отточенное годами тренировок до идеального инструмента, ускользало от него. Пламя на его спине, из которого состояли крылья, издало протяжный, скрипучий звук, будто рвался огромный лист пергамента. Одно из крыльев, правое, дёрнулось и обвисло, его прекрасные стеклянные перья потускнели и начали осыпаться, как пепел.

Кенпачи увидел это. Его ухмылка стала ещё шире, обнажив зубы.

— Ну что, феникс, — прорычал он, и его голос был низким, как грохот обвала, — кончается порох в пороховницах? А я-то надеялся…

Он не договорил. Он двинулся.

Это не был стремительный бросок. Это было неотвратимое, тяжёлое приближение, как движение ледника. Но скорость от этого не страдала. Казалось, пространство сжималось под его шагами. Он прошёл десять шагов за один. Его левая рука, огромная, покрытая шрамами и мозолями, протянулась вперёд, не для удара, а для захвата.

Масато отреагировал. Вернее, попытался. Его воля послала команду в крылья — оттолкнуться, уйти вверх. Пламя в спине дрогнуло, сгенерировало импульс… и левое крыло ответило. Правое — запаздывало. Он рванулся в сторону, но движение было кривым, неуклюжим. Он оказался не в воздухе, а в полупрыжке вбок, и траектория его была предсказуема.

Рука Кенпачи, будто знавшая это заранее, изменила направление. Пальцы, каждый толщиной с хорошую сосиску, сомкнулись.

Охватили его горло.

Ощущение было не просто физическим. Это был крах. Пальцы не просто сдавили дыхательное горло. Они впились в плоть с такой силой, что Масато услышал хруст — не кости, а сминаемого энергетического поля, его духовной защиты. Холод. Внезапный, пронзительный холод от прикосновения, а не жар. Холод неумолимой, абсолютной силы. Его собственное голубое пламя на шее зашипело и погасло под этим захватом, не в силах противостоять.

Его оторвали от земли. Легко, будто ребёнка. Он завис в воздухе, его ноги-лапы беспомощно дернулись в пустоте. Глаза широко распахнулись. Боль от сдавленной трахеи была огненной, но её затмевало нечто иное — чувство полнейшей беспомощности. Он, лейтенант 4-го отряда, мастер уворотов и точных ударов, был пойман как котёнок. В груди что-то оборвалось — не орган, а последние остатки иллюзий о том, что этот бой можно выиграть техникой или хитростью.

— Поймал, — просто констатировал Кенпачи, глядя ему в лицо с близкого расстояния. Его дыхание пахло железом и потом. Его единственный глаз смотрел прямо в оранжево-золотые глаза Масато, и в нём не было злобы. Было жадное, ненасытное любопытство.

А потом он двинул рукой вниз.