Блич: Целитель - Xiaochun Bai

клочьями, смешиваясь с бирюзово-оранжевыми выбросами. Из уголков его рта стекала тонкая струйка той же мутной, светящейся жидкости. Его одежда висела лохмотьями. Но в его позе, в его взгляде, была нечеловеческая решимость. Решимость того, кто уже простился с одной жизнью и готов принять другую, какой бы ужасной она ни была.

Он поднял руку. Пустую. Он посмотрел на ладонь, на сбитые в кровь костяшки пальцев. И из центра этой ладони, медленно, будто пробиваясь сквозь толщу плоти, начала вытягиваться полоска пламени. Но это не была рапира. Это было нечто более плотное, более массивное. Основа. Рукоять. Начало того, что должно было стать… другим.

Воздух вокруг него начал реагировать. Не просто дрожать от реяцу. Он начал рваться. Тонкие, чёрные щели, похожие на трещины в стекле, появлялись в пустоте вокруг его тела, с короткими, хлопающими звуками. Давление нарастало с каждой секундой. Камни на земле начали подниматься, левитируя в этом искажённом поле силы. Обломки древесины тлели и рассыпались в пепел, даже не касаясь пламени.

Масато открыл рот. Его губы, потрескавшиеся и в крови, шевельнулись. Голос, который из него вышел, был не его голосом. Это был голос двоих. Голос Масато, хриплый, надтреснутый, полный боли. И что-то ещё — низкое, гулкое, похожее на отдалённый раскат грома, идущий из самой глубины.

— БАН… — вырвалось из него.

Это не было словом. Это было началом катаклизма. Пламя вокруг него, всё это месиво из голубого, бирюзового и оранжевого огня, вдруг собралось воедино. Оно поднялось. Не всплеском, а колонной. Огромной, вращающейся колонной огня и энергии, которая взметнулась в небо, сминая воздух, разрывая его в клочья. Свет был ослепляющим. Грохот — оглушающим. Земля под ногами Масато плавилась, образуя лужу раскалённого камня. Он стоял в эпицентре рождающегося урагана, маленькая, тёмная фигурка в сердцевине света.

Кенпачи Зараки не отступил ни на шаг. Ветер, рвущий его зелёные волосы и куртку, был столь силён, что мог содрать кожу. Он вскинул голову, глядя на это чудовищное пламя, и его ухмылка растянулась от уха до уха, обнажив все зубы. Он закричал. Кричал так, чтобы его было слышно сквозь рев стихии, вкладывая в крик всю свою жажду, всю свою извращённую радость.

— НУ ДАВАЙ, ДАВАЙ ЖЕ! ПОКАЖИ МНЕ! ПОДАРИ ЭТО МНЕ!

Масато, его фигура уже терялась в основании огненного столба, поднял голову. Его золотые глаза метнули последнюю молнию в сторону Кенпачи. Он сделал ещё одно усилие. Его грудь вздыбилась. Губы снова разомкнулись, чтобы выдохнуть вторую часть команды, финальный слог, который должен был перевернуть мир…

— …КА… — пронеслось по улице, заглушённое рёвом, но всё же различимое.

И в этот миг…

…всё остановилось.

Не пламя. Оно продолжало бушевать. Не грохот. Он всё ещё бил по барабанным перепонкам.

Остановился звук. Тот самый внутренний гул, вой, звон, который заполнял голову Масато. Он оборвался. Резко. Бесповоротно. Как будто кто-то выключил гигантский динамик внутри его черепа.

Наступила тишина. Не внешняя. Внутренняя.

Странная.

Пустая.

Его золотые глаза, полные боли и решимости, вдруг расширились. В них промелькнуло непонимание. Сбой. Ожидание… которого не последовало. Он стоял в центре огненного смерча, на пороге высшего освобождения, но связь… порвалась. Команда повисла в воздухе незавершённой. Пламя бушевало, но оно было слепо, бесцельно. Оно не формировало новую сущность. Оно просто горело.

И в этой странной, звенящей пустоте, наступившей после обрывающегося крика, Масато Шинджи вдруг почувствовал, как что-то тёплое и густое поднимается у него из горла. Не пламя. Нечто иное.

Он застыл в позе, полной напряжённого ожидания. Тело — тетива, натянутая до предела. Дух — стрела, уже выпущенная в полёт, но зависшая в воздухе. Он произнёс половину слова, выпустил в мир первый слог освобождения, и ждал отклика. Отклика мира. Отклика своей души. Отклика Хоко.

Отклика не было.

Была только пустота. Звенящая, абсолютная, всепоглощающая пустота. Она обрушилась на него изнутри, как обвал в глубокой пещере. Ещё секунду назад его сознание было переполнено — рёвом феникса, воплями страха, холодным шёпотом пустоты, болью, яростью, решимостью. Теперь — ничего. Тишина. Как будто кто-то взял и выключил свет в самой главной комнате его существа.

Огненный столб всё ещё бушевал вокруг него, но теперь он воспринимал его отстранённо, как зритель сквозь толстое, грязное стекло. Рёв пламени был приглушённым, далёким. Свет — размытым, лишённым смысла. Он чувствовал тепло на коже, но оно было чужим, как тепло от костра, у которого сидишь, но не можешь согреться.

«Что…?» — попыталась сформироваться мысль, но она потерялась, не начавшись, растворилась в вате, заполнившей его череп.

Потом пришло ощущение. Физическое, отвратительное, не принадлежащее боли битвы. Что-то шевельнулось у него глубоко внутри, в области солнечного сплетения, там, где всегда гнездился тёплый, уверенный сгусток его духовной энергии. Это было не шевеление — это был спазм. Резкий, судорожный толчок, как будто некий внутренний орган, о котором он не знал, внезапно лопнул.

Он согнулся пополам.

Это было невольное, животное движение. Руки инстинктивно обхватили живот. Не от боли в ранах — от нового, щемящего, тошнотворного чувства пустоты и давления одновременно. Мышцы пресса сжались в тугой, болезненный узел. Его рот приоткрылся.

И огонь… погас.

Не так, как гаснет костёр, когда кончаются дрова. А как гаснет экран при внезапном отключении электричества. Мгновенно. Бесповоротно. Ослепительный столб пламени, крутящийся вихрь голубого, бирюзового и оранжевого света — всё это сжалось внутрь, к точке в его груди, и исчезло. Не осталось даже тлеющих углей. Остался только резкий, едкий запах озона и палёной плоти, да струйки дыма, поднимающиеся с его обгоревшей одежды и волос.

Свет померк. Грохот стих, сменившись гулкой, давящей тишиной разрушенной улицы. Остался только свист в ушах и тяжёлое, хриплое дыхание Кенпачи где-то рядом.

Масато стоял, согнувшись в три погибели, и мир вокруг него медленно проступал сквозь пелену отстранённости. Он увидел свои босые ноги, стоящие в луже расплавленного, теперь уже остывающего и чернеющего камня. Увидел крошечные трещинки на застывшей поверхности, похожие на паутину. Увидел тень, падающую от него самого — короткую, уродливую, корчащуюся тень.

Силы покинули его ноги. Не резко, а медленно, будто из них вытянули кости. Он не рухнул. Он осел. Сначала на одно колено. Камень, всё ещё тёплый, жёстко упёрся в коленную чашечку, отдаваясь тупой болью по всей ноге. Потом подкосилась вторая нога. Он опустился на оба колена, его тело