Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Судорога перекинулась на вторую ногу. Потом свело мышцы живота. Его тело, лежавшее пластом, изогнулось дугой, оторвав таз от земли. Позвоночник хрустнул, протестуя против неестественного напряжения. Он не мог крикнуть — горло было сжато спазмом. Из его горла вырвался только сдавленный, сиплый звук, похожий на предсмертный хрип.

Это была не просто судорога. Это было началом разрушения формы.

Внутренний гул нарастал, заполняя всё его существо. Казалось, что его кости начинают резонировать с этой частотой. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший всё. Его глаза, всё ещё стеклянные и пустые, были широко раскрыты, но они не видели кратера, неба, лужу. Они видели только вспышки — яркие, белые, болезненные вспышки, мелькающие в такт вибрации.

А затем, в самой глубине, в том месте, где раньше был Хоко, что-то шевельнулось. Не дух феникса. Не его сила. Нечто иное. Тёмное, тяжёлое, инертное, как спящая глина. И это нечто, разбуженное катастрофой срыва банкая, отравленное «огненным гноем» и внутренним распадом, начало медленно, неотвратимо разворачиваться. Первая трещина в человеческой форме Масато Шинджи пошла не по коже, не по кости. Она пошла изнутри, из самого ядра его искажённой духовной сущности. И её первым физическим проявлением стала эта всеобъемлющая, нечеловеческая судорога, скрючившая его тело в трясущийся, безмолвный узел страдания в центре пустого, безразличного кратера.

Судорога, скрутившая его в тугой узел, не отпускала. Она была живой, пульсирующей сущностью, которая захватила контроль над его мускулатурой. Казалось, что невидимые руки с железной хваткой сжимали каждую мышцу, каждое сухожилие, выкручивая их до предела, а затем завязывая в неестественные узлы. Он лежал на боку, поджав колени к груди, руки сведённые судорогой, впились пальцами в собственные предплечья, оставляя на коже багровые, глубокие полумесяцы. Его челюсти были сжаты так сильно, что зубы скрипели, издавая тонкий, скрежещущий звук, слышимый только ему. Височные мышцы вздулись твёрдыми буграми.

Но постепенно, сквозь волну чисто мышечной боли, стало проступать нечто новое, более глубокое. Ощущение давления.

Оно начиналось в позвоночнике. Не как боль от сведённой спины, а как чувство, будто внутри позвоночного столба, в самом спинном мозге, что-то набухает. Что-то твёрдое, неорганичное. Ощущение было похоже на то, как если бы в мягкий, эластичный шланг начали закачивать быстро твердеющую пластмассу. Это давление распространялось вверх, к основанию черепа, и вниз, к тазу. Позвонки, под этим внутренним напором, начали медленно, с тихим, похожим на хруст сухого дерева звуком, расходиться. Не ломаться, а именно раздвигаться, освобождая место для чего-то, что требовало больше пространства.

Его спина, выгнутая дугой, начала выгибаться ещё сильнее. Это уже было не мышечное сокращение. Это был медленный, неумолимый процесс, словно невидимый домкрат упирался ему в живот изнутри и давил на позвоночник, пытаясь вывернуть тело наизнанку через спину. Рёбра заскрипели, протестуя против неестественного изгиба. Боль была тупой, глубокой, раздирающей. Он не мог вдохнуть полной грудью — диафрагма была зажата, лёгкие сдавлены. Каждый короткий, свистящий вдох приносил не облегчение, а новую волну этого внутреннего распирающего ужаса.

«Что… это… остановите…» — мысль, полная детского ужаса и беспомощности, металась в его сознании, как птица в клетке. Но остановить было некому. Он был один на один с тем, что происходило внутри его собственного тела.

А потом пошли волны.

Они пробегали под кожей. Не пульсация крови. Не дрожь мускулов. Это было похоже на то, как если бы под тонким слоем песка проходил огромный, медленный червь, вздымая целые дюны. Начиналось где-то в глубине, в области живота или груди: ощущение сгущения, уплотнения ткани. Потом это уплотнение начинало двигаться, растекаться, расползаться в стороны, поднимаясь к поверхности. Кожа на его руках, ногах, торсе начинала вздуваться в странных, асимметричных буграх. Эти вздутия были твёрдыми на ощупь (если бы он мог их ощупать), как будто под кожей накачивали не воздух или жидкость, а быстротвердеющую глину или воск.

Он видел это краем затуманенного зрения. Кожа на его левом предплечье, там, где были глубокие царапины от его же ногтей, вдруг натянулась, стала блестящей и неестественно гладкой. Затем её цвет начал меняться — с обычного телесного на багрово-красный, потом на тёмно-лиловый, как синяк. Под этой изменившейся кожей что-то двигалось, перекатывалось, формируя продолговатые, узловатые выступы. Это было похоже на то, как если бы его собственные мышцы внезапно начинали бесконтрольно расти, набухая силой, которая не принадлежала им.

Но самое страшное происходило с костями.

Сначала это были едва уловимые ощущения — зуд где-то глубоко в бедренной кости, ломота в плечевых суставах, странное тепло в рёбрах. Потом пришла боль. Острая, сверлящая, невыносимая. Боль, исходящая не от внешнего удара, а из самого центра костной ткани. Казалось, что кости изнутри просверливают раскалёнными сверлами. Он не мог пошевелиться, не мог издать звук, но внутри его черепа стоял беззвучный вопль.

И тогда ткань на его спине, в районе лопаток, где напряжение было наибольшим, порвалась.

Не со звуком разрыва одежды, а с коротким, влажным чпоком, как будто лопнул перезрелый плод. Разрыв был небольшим, всего в пару сантиметров. Но из него не хлынула кровь. Выступило несколько густых, тёмных капель, смешанных с тем же «огненным гноем», а затем… показалась белая, шероховатая поверхность. Не кость в привычном понимании. Это была пластина. Неровная, словно вылепленная вручную из грубого фарфора или известняка. Её цвет был грязно-белым, с желтоватыми прожилками. Она медленно, миллиметр за миллиметром, выдвигалась из разрыва, отодвигая в стороны разорванные края кожи и мышечной ткани. Боль при этом была неописуемой — не режущей, а тупой, давящей, как будто его тело разрывали изнутри тупыми щипцами.

За первой пластиной, чуть ниже, послышался такой же звук — и появилась вторая. Потом третья, на другом боку позвоночника. Они росли, выламываясь наружу, как кристаллы, пробивающиеся сквозь каменную породу. Края пластин были неровными, зазубренными. Они разрывали его хаори и нижнюю рубаху, лоскуты ткани прилипали к сочащейся из-под них странной, липкой жидкости.

Но трансформация не ограничивалась спиной. На его левом плече, там, где судорога свела дельтовидную мышцу в твёрдый комок, кожа тоже натянулась до предела и лопнула. На этот раз показалось нечто, напоминавшее не пластину, а толстый, скрученный шип из того же костяного материала. Он медленно вытягивался вверх, скручиваясь по спирали, как рог.

Масато пытался дышать. Это