Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Тишина, наступившая после рёва, была звенящей, напряжённой, как струна. Эхо ещё бродило по руинам, спотыкаясь о груды камня и пролеты уцелевших стен. Воздух был тяжёлым, наэлектризованным, пропитанным запахом озона, расплавленного камня и чем-то новым, едким и металлическим — запахом высвобожденной, дикой духовной энергии. Пыль, поднятая выбросом, медленно оседала, ложась тонким, бархатистым слоем на всё вокруг, включая спину зверя, его костяные пластины и обвисшие клочья униформы.

Зверь стоял на четвереньках, его тяжёлое, неравномерное дыхание вырывалось клубами пара в холодный воздух. Красные точки в глубине маски хаотично метались, сканируя разрушения, которые он только что нанёс. Эти глаза не видели красоты или ужаса — они регистрировали изменение. Горка щебня исчезла. На её месте — гладкая, дымящаяся впадина. Это было хорошо. Это означало, что внутреннее давление можно выплеснуть наружу и изменить мир вокруг. Ощущение было новым, примитивным, но мощным. Удовлетворение хищника, оставившего первый след на территории.

В его внутреннем хаосе, в том месте, где когда-то была сложная ментальная карта мира, теперь плавали лишь простейшие понятия, привязанные к ощущениям. «Давление — внутри. Больно. Выпустить — хорошо. Там» — красные точки скользнули по оплавленному кратеру, «— после выпуска — нет давления. Тише.»

Но давление возвращалось. Не такое всеобъемлющее, как в момент трансформации, а более локализованное, сосредоточенное где-то в горле и в верхней части груди. Оно было похоже на ком, на тугой, горячий шар, который нужно было вытолкнуть. Это был не просто избыток энергии. Это был позыв. Инстинктивный, неотразимый импульс, подобный позыву к рвоте или чиханию, но в тысячу раз сильнее. Организм, перестроенный чуждой силой, обнаружил новую функцию и требовал её немедленного использования.

Красные точки перестали метаться. Они зафиксировались на дальнем конце улицы, на полуразрушенной каменной арке, некогда бывшей входом в какой-то внутренний двор. Цель была выбрана не из стратегии или ненависти. Просто потому, что она была там. Дальше всего от него. Чтобы выплеснуть давление, нужно было целиться далеко. Чем дальше, тем больше пространства для энергии, тем сильнее будет облегчение.

Его тело начало готовиться. Мышцы шеи и челюстей, уже деформированные, снова напряглись до предела. Костяные пластины на спине разошлись ещё шире, образуя некое подобие вентиляционных щелей, из которых повалил густой, горячий пар. Внутри груди этот горячий шар сгустился, закрутился, начал вибрировать с такой частотой, что кости грудной клетки отозвались глухим гулом. Горло содрогнулось от спазма. Во рту скопилась густая, вязкая, обжигающе горькая жидкость — конденсированная духовная энергия, смешанная с физиологическими отходами мутации.

Зверь открыл пасть.

Челюсти разошлись гораздо шире, чем позволяла анатомия. Связки хрустнули, кости челюсти со щелчком сместились, образовав почти идеальный круг. Из этой черной дыры, обрамленной рядами неровных, острых зубов, вырвался звук.

Но это не был рев. И не крик.

Это был гул. Низкочастотный, всепроникающий, исходящий не из голосовых связок, а из самой глубины искажённой духовной сердцевины. Звук был похож на скрежет тектонических плит, на гул гигантского трансформатора под запредельной нагрузкой, на вой сирены, тонущей в вязкой смоле. В нём не было эмоций. Не было ярости или боли. Это был чистый, сырой звук высвобождения. Звук разрыва. Как будто ревели не лёгкие и горло, а сама реальность вокруг этого места, протестуя против происходящего в её тканях. В этом гуле смешивались две ноты: одна — пронзительная, визжащая, как рвущийся металл; другая — глубокая, гробовая, как стон пустоты.

И в тот момент, когда гул достиг пика, когда казалось, что воздух вот-вот сожмётся в твёрдый кристалл от этого звука, из разверстой пасти зверя вырвалось нечто.

Это не был чистый, сфокусированный луч, каким Серо выпускают опытные пустые. Это было нечто сырое, нестабильное, рваное. Оно вылетело не ровным цилиндром, а клубком спутанных, бешеных энергий. Внешне это выглядело как сгусток светящейся плазмы неправильной, постоянно меняющейся формы. Его ядро было цвета перегретого вольфрама — ослепительно белым с синевой. Но вокруг этого ядра клубились, шипели и взрывались вихри других оттенков: ядовито-бирюзового, ржаво-оранжевого, грязно-фиолетового. Вся эта масса была пронизана чёрными, корчащимися прожилками — следами нестабильности и загрязнения.

Это был Серо. Но неправильное Серо. Рождённое не умением, не техникой, а чистой, неконтролируемой силой и потребностью выплеснуть разрушение.

Он ударил.

Не в арку, на которую были направлены красные точки. Нет. Нестабильный сгусток энергии петлял, вилял, как пьяная пуля. Он прочертил в воздухе хаотичную, извивающуюся траекторию, оставляя за собой шлейф ионизированного воздуха и раскалённых частиц. И врезался не в цель, а в здание, стоявшее в тридцати метрах левее от неё.

Контакта, в привычном понимании, не было.

Был акт исчезновения.

Стена здания, сложенная из тёмного, прочного камня Сейрейтея, не взорвалась. Она не рассыпалась на блоки. Там, куда врезался сгусток, камень… испарился. Просто перестал существовать на молекулярном уровне. Образовалась идеально круглая дыра диаметром в несколько метров, края которой были не рваными, а гладкими, как отполированными до зеркального блеска и тут же оплавившимися в стекловидную массу. За первой стеной луч, уже теряя форму, пробил вторую, третью, прошёл насквозь через всё здание, оставив после себя не тоннель, а конусообразную зону тотального уничтожения. Всё, что было внутри — балки, перегородки, мебель, — исчезло, не оставив пепла.

Но энергия не закончилась. Пробив здание насквозь, нестабильный Серо ударил в землю за ним. Здесь уже не было чистого испарения. Был термический взрыв. Грунт, камни мостовой, фундаменты соседних строений — всё это вспучилось, взлетело в воздух раскалённым фонтаном лавы и шлака, а затем рухнуло обратно, образуя новый, меньший кратер, из которого повалил чёрный, едкий дым.

Температура в эпицентре удара и вдоль всего пути луча была чудовищной. Камень плавился не как лед под солнцем, а мгновенно, с шипением и треском, превращаясь в брызги жидкой, белой фаянсовой массы, которая, застывая, образовывала причудливые, остекленевшие наплывы. Воздух над траекторией луча дрожал, искажаясь, как над раскалённой плитой. Запах был невыносимым — запах сожжённого кремния, расплавленного металла и чего-то неописуемо едкого, будто горела сама духовная основа мира.

Зверь наблюдал за результатом. Красные точки в маске сузились, будто пытаясь сфокусироваться на дыме и разрушениях. Давление внутри исчезло. На смену пришло новое чувство — пустота, лёгкость, и… холод. Странный, внутренний холод, будто вместе с энергией он выплеснул и часть собственного тепла. Его передние лапы подкосились, и он снова опустился на них, тяжело дыша. Из его пасти, из