Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Красные точки в маске, на мгновение потускневшие от удара, вспыхнули с новой силой. Теперь они горели не просто осознанием угрозы, а жадностью. То, что стояло перед ним, было не врагом. Это был пир. Целая гора еды, защищённая твёрдой скорлупой, которую нужно было разбить.

Кенпачи, отбросивший зверя, не продолжил атаку сразу. Он остановился, скользя по камню на несколько метров, оставив под своими сандалиями две глубокие борозды. Он поднял левую руку, развернул плечо и посмотрел на четыре дымящиеся борозды на своей духовной броне. Из них всё ещё сочились сгустки энергии.

И он засмеялся. Не громко. Глухо, с придыханием. В этом смехе не было насмешки над слабостью противника. Это был смех открытия. Смех человека, который только что ощутил, как что-то острое и реальное впервые за долгие годы коснулось его, прошло сквозь первую, самую прочную линию обороны.

— Хорошо… — прошипел он, и его голос был полон одобрения, как у учителя, увидевшего первую удачную работу ученика. — Очень… хорошо.

Он повернул голову, его единственный глаз встретился с двумя красными точками, которые уже поднялись с земли. Зверь встал на все четыре лапы. Спина его выгнулась, костяные пластины приподнялись, как щетина. Из разорванных краев ран на груди, где его ударили, сочилась не кровь, а та же густая, светящаяся субстанция, но она тут же втягивалась обратно, а рёбра с хрустом вставали на место. Регенерация питалась той самой порцией энергии, которую он только что украл.

Воздух между ними снова начал кипеть. Но теперь это было не просто давление. Это было смешение двух чудовищных аур, которые не давили друг на друга, а начали переплетаться, бороться, вырывая друг у друга куски пространства. Свет дрожал и раздваивался. Звуки снаружи этого поля — грохот, треск, вой ветра — доносились как из-под толстого слоя воды.

Кенпачи медленно, намеренно, поднял свой меч. Он не принял боевую стойку. Он просто держал его перед собой, как бы предлагая, как бы показывая: «Вот он. Моё оружие. Попробуй взять. Попробуй сломать.»

Зверь ответил не рыком. Он ответил тишиной. Полной, сосредоточенной тишиной. Его красные точки замерли на лезвии меча. Внутри, в глубине, где когда-то жила личность, теперь копошился только один, ясный импульс. Тот же, что и у Кенпачи, но выраженный иначе. Не «Я убью тебя». А «Я съем тебя. Всю твою силу. Весь твой огонь. Всю твою боль. Она будет моей.»

И без предупреждения, без изменения в позе, зверь исчез.

Не в прыжке. Не в рывке. Пространство перед ним, уже искажённое, будто прогнулось под невыносимой тяжестью его намерения, а затем выпрямилось, вытолкнув его тело вперёд со скоростью, которая оставляла после него не след, а кратковременный разрыв в воздухе — тёмную, дрожащую полосу, которая с хлопком схлопывалась уже позади него.

Он возник прямо перед Кенпачи, его костяная, когтистая лапа уже занесена для удара, нацеленного не в тело, а в сам клинок, чтобы вырвать его, сломать, поглотить энергию, в нём заключённую.

Кенпачи встретил его не блоком, а встречным ударом. Его меч, казавшийся неповоротливым, взметнулся навстречу лапе с такой же нечеловеческой скоростью.

И в тот миг, когда кость должна была встретиться со сталью, а голод — с яростью, ткань пространства вокруг них снова застонала, не выдерживая натиска двух реальностей, сошедшихся в одной точке, чтобы выяснить, какая из них окажется прочнее.

Переход из одного мига в другой был не сменой кадров, а непрерывным, рвущим уши грохотом. Звук удара, когда костяная лапа зверя встретила поднятый клинок, не был звонким. Это был низкий, сокрушительный ГУММ, как от столкновения двух бетонных плит, сдвигаемых друг с другом под невероятным давлением. Звуковая волна ударила от точки контакта во все стороны, сплющивая пыль на земле в ровный круг и вырывая из трещин в камне последние клочья дыма и пепла.

В эпицентре этого звука материя взбунтовалась.

Лапа зверя, его правая передняя конечность, в момент столкновения не просто встретила сталь. Она перестроилась. Кости, уже деформированные и усиленные, под чудовищным давлением встречного удара не сломались. Они… расползлись. Предплечье, от локтя до запястья, удлинилось ещё на добрых двадцать сантиметров с резким, сухим хрустом, похожим на ломающуюся под нагрузкой сухую ветку. Но удлинение было неравномерным. Одна из костей (трудно было сказать, локтевая или лучевая, анатомия была уже далека от человеческой) вытянулась сильнее, образовав острый, загнутый назад шип прямо над местом соединения с «кистью». Сама «кисть», представлявшая собой сгусток костяных серповидных когтей, под ударом меча не отпрянула. Когти сомкнулись, обхватив лезвие чуть ниже острия, с тихим, скрежещущим звуком, будто каменные жернова начали молоть сталь.

Но трансформация не ограничилась местом удара. Тело зверя, получив чудовищный импульс через точку контакта, отреагировало всем своим объёмом. Его позвоночник, и без того выгнутый дугой, выгнулся ещё сильнее, с таким хрустом, будто позвонки вот-вот выскочат из своих гнёзд. И из этой выгнутой спины, из промежутков между костяными пластинами, с серией коротких, влажных чпоков, вырвались наружу шипы. Не острые иглы, а толстые, бугристые отростки того же землисто-серого костяного материала, что и маска. Они вырастали на десять-пятнадцать сантиметров, образуя неровный, опасный гребень вдоль всей спины, от шеи до копчика.

Нижние конечности тоже не остались в стороне. Левая задняя лапа, на которую пришёлся основной вес от отдачи, резко согнулась в колене, но сгиб был не в привычном суставе. Чуть выше обычного колена, с противным, хлюпающим звуком разрыва сухожилий и сдвига костей, образовался ещё один сустав. Нога приобрела зигзагообразный, почти готический силуэт, как у саранчи или богомола. Этот новый сустав, нестабильный и болезненный, позволил лапе впитать импульс иначе, распределив нагрузку, но выглядел это как вопиющее нарушение всех законов биомеханики.

Вся эта перестройка заняла долю секунды. И это была не эволюция, не адаптация к угрозе. Это был срыв. Насильственная, хаотичная пересборка живого организма под действием экстремального стресса, управляемая не разумом и не инстинктом выживания, а чуждой, паразитической логикой, для которой тело было лишь сырьём, глиной, которую можно мять, растягивать и ломать, лишь бы оно продолжало функционировать как оружие и насос для духовной энергии.

Кенпачи, чей меч был захвачен в костяные тиски, не пытался сразу вырвать его. Его единственный глаз, прищуренный от концентрации, скользнул по изменившемуся перед ним существу. Он видел