Блич: Целитель - Xiaochun Bai

хлопок, как будто воздух схлопнулся. Сгусток Серо, не имеющий устойчивой формы, расплющился о лезвие, размазался по нему яркой, шипящей кашицей, а затем, будто не найдя точки приложения, просто рассеялся, испустив последнюю волну обжигающего жара и едкого запаха озона. Кенпачи даже не дрогнул. Его куртка задымилась на плече, где капля энергии прожгла дыру, но он лишь фыркнул, смахнув пепел.

А из пыли, там, где зверь врезался в стену, уже появилось оно. Оно вышло не шагом. Оно вытекло. Его тело, частично разбитое ударом, уже регенерировало. Костяные пластины на спине, некоторые треснувшие, срослись, образовав ещё более причудливые, асимметричные узоры. Сломанные шипы отвалились, а на их месте из пор в костяной броне уже проклёвывались новые, короткие и острые. Глубокая вмятина на боку, оставленная ударом меча, была заполнена пульсирующей, светящейся массой, которая, застывая, превращалась в новый слой бугристой, перламутровой «кожи».

И оно дышало. Но это дыхание было не просто втягиванием воздуха. Каждый его вдох был актом поглощения. Оно стояло в эпицентре разрушения, где воздух был насыщен свободной духовной энергией — остатками его собственного Серо, высеченными искрами от столкновений, распылённой аурой Кенпачи, даже слабыми эманациями от умирающих в пожаре материалов. И оно втягивало это всё. Воздух вокруг него буквально струился к нему, образуя слабые, но заметные вихри. Пыль прилипала к его влажной, сочащейся коже и тут же впитывалась, как будто тело было губкой. Каждый вдох затягивал раны, наполняло его новыми, дикими силами.

«Тепло… вибрация… везде… мое…» — кружилось в его примитивном восприятии. Окружающий мир, разорванный их боем, стал для него шведским столом. Он не просто регенерировал — он питался хаосом, который сам же и создавал.

И снова, без паузы, оно атаковало. На этот раз не броском, а резким, почти телепортирующим рывком. Его ноги, одна с двойным суставом, оттолкнулись от земли с такой силой, что под ними вздыбился и полетел вверх целый пласт оплавленного камня. Оно пролетело расстояние до Кенпачи так быстро, что звук его движения — свист рассекаемого воздуха и скрежет костяных пластин — донёсся уже после того, как оно оказалось перед капитаном.

Удар был не одиночным. Это был град. Костяные когти левой лапы, вытянувшись до предела, прочертили в воздухе веер из пяти параллельных линий, каждая из которых могла разрезать сталь. Правая рука, всё ещё укорачивающаяся, превратила кисть в подобие костяного молота и обрушила его сверху. Шипы на спине выдвинулись вперёд, как копья, а из сгибов его неестественных конечностей, с противными щелчками, выросли короткие, острые отростки, нацеленные в бок и в пах Кенпачи.

Это была не атака. Это было извержение. Извержение всего арсенала тела, которое могло мгновенно генерировать смертоносные выступы из любой своей части. Неосознанное, инстинктивное, управляемое лишь жаждой разрушения и поглощения.

Кенпачи встретил этот шквал. Он не пытался парировать каждую атаку. Он делал то, что умел лучше всего — ломился вперёд. Его тело, покрытое синяками и ожогами, стало живым тараном. Он принимал удары на свою духовную броню, на мышцы, на саму плоть. Костяные когти оставляли на его хаори и коже длинные, кровавые полосы. Костяной молот ударил его по предплечью, и кость внутри хрустнула, но не сломалась. Шипы скользнули по его боку, порвав ткань и оставив царапины.

Но каждый его шаг вперёд, каждый его встречный удар своим мечом, каждый короткий, мощный удар кулаком или локтем, был подобен удару молота по наковальне. Он не просто отбивался — он вбивал зверя обратно в руины, в каменную пыль, в собственный хаос. Он рвался вперёд не как человек, идущий сквозь бурю, а как сама буря, обретшая плоть и сталь, и жаждущая встретиться с другой бурей в самом её эпицентре, чтобы выяснить, какая из них окажется сильнее. И на его лице, искажённом концентрацией и свежими ранами, снова играла ухмылка — ухмылка человека, который наконец-то оказался в самом пекле того ада, о котором всегда мечтал.

Он был отброшен. Не ударом, а чистой, неукротимой массой, которая, казалось, не знала другого способа движения, кроме как вперёд. Его тело, лёгкое в сравнении с этой движущейся скалой, отлетело назад, перевернулось в воздухе и приземлилось на все четыре конечности, проскребя когтями по оплавленной поверхности камня, оставляя за собой четыре параллельные, дымящиеся борозды. Он остановился, упёршись спиной в груду горячих ещё обломков, которые осыпались ему на костяные пластины с тихим шелестом.

На мгновение — не более времени, необходимого для одного глубокого, хриплого вдоха, — всё замерло.

Шквал атак, непрерывный грохот, визг стали о кость, рёв выбросов энергии — всё это отступило, оставив после себя звенящую, гулкую тишину, наполненную лишь потрескиванием остывающего камня и тяжёлым, влажным дыханием двух существ.

Зверь замер в своей полуприсевшей позе. Красные точки в глубине маски, обычно мечущиеся в поисках угрозы и добычи, застыли, уставившись на фигуру Кенпачи, который остановился в десяти шагах от него. Капитан стоял, слегка согнувшись, опираясь на воткнутый в землю перед собой. Его грудь тяжело вздымалась. Хаори был изодран в клочья, обнажая покрытый шрамами, синяками и свежими, сочащимися царапинами торс. На его лице, испачканном сажей и кровью, не было прежней дикой ухмылки. Было усталое, сосредоточенное выражение бойца, оценивающего урон и готовящегося к следующему раунду. Из разбитой губы стекала струйка крови, которую он лениво смахнул тыльной стороной руки.

Он поднял голову, его единственный глаз встретился с двумя красными точками. И тогда Кенпачи Зараки сказал. Не закричал. Не прошипел. Просто произнёс, голосом, хриплым от напряжения, но удивительно спокойным:

— Ну что… — он откашлялся, выплюнув сгусток крови и пыли. — Кончились фокусы? Осталась только эта… кожа да кости?

В его голосе не было насмешки. Было что-то вроде разочарованного ожидания. Как будто он ждал, что из этого чудовища, в которое превратился лейтенант, вырвется что-то ещё — та самая сила феникса, то пламя, которое он видел вначале. Но он видел только костяные наросты, дикие выбросы энергии и животную ярость. Силу — да. Даже смертельную. Но не то, чего он, возможно, подсознательно жаждал. Не красоту мастерства, превращённую в абсолют. А просто сырую, безликую мощь.

Зверь не ответил. Он не мог. Но в этой внезапной тишине, в этой паузе между актами насилия, что-то внутри его изуродованного сознания дрогнуло.

Была пустота. Та самая всепоглощающая внутренняя пустота, которую он пытался заполнить энергией, поглощением, разрушением. Но теперь, на миг, когда внешний шум стих, эта пустота проявилась иначе. Она