Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Это было нарушение. Нарушение самой логики перемещения. Это было не ускорение — это было пропускание промежуточного пространства. Как будто тело зверя, его материя, на миг перестала подчиняться законам инерции и просто позволила пространству «схлопнуться» между двумя точками, перенеся его мгновенно. Эффект был достигнут за счёт чудовищного, сконцентрированного в одной точке выброса реяцу, который не толкал тело, а на мгновение стирал сопротивление среды на его пути. Воздух на траектории не успел даже разорваться — он был просто вытеснен, оставив после себя кратковременный, абсолютно пустой, беззвучный туннель, который с грохотом схлопнулся сразу после прохода зверя, породив ударную волну, ударившую уже позади него.

Кенпачи не видел приближения. Он почувствовал его. Ощущение было таким, будто пространство перед ним внезапно провалилось, и из этой пустоты вырвалось лезвие смерти. Его реакции, отточенные в тысячах боёв, сработали на чистейшем, допологовом инстинкте. Он не пытался уклониться — не было времени. Он не стал отступать — не было места.

Он подставил меч.

Не для парирования. Для того, чтобы вставить клинок между своим телом и летящим остриём. Он вскинул меч почти вертикально перед собой, лезвием к себе, крестовиной на уровне подбородка.

Костяное лезвие зверя, движущееся с невообразимой скоростью, встретило сталь.

Контакт.

Звук был не металлическим. Он был глухим, тяжёлым, как удар дубиной по бетонной колонне. Костяное лезвие, созданное для пронзания, ударило в плоскую сторону меча Зараки. Энергия удара, не найдя выхода вперёд, пошла в стороны и вниз.

Вниз — в камень под ногами Кенпачи.

Каменная плита, и без того потрёпанная, не треснула. Она взорвалась. Не вверх, а внутрь, под давлением, передавшимся через тело Кенпачи и его сандалии. Под его ногами образовалась мгновенная воронка глубиной в полметра, а вокруг неё пласт камня радиусом в два метра вздыбился, как лепестки гигантского каменного цветка, и затем, с оглушительным грохотом, обрушился вниз, в свежесозданную яму, погребая его ступни по щиколотку в щебне и пыли. Ударная волна пошла дальше, выворачивая новые трещины в земле и заставляя содрогнуться груды обломков вокруг.

Само костяное лезвие зверя, встретив непреодолимое препятствие, не сломалось. Оно треснуло. По всей его длине, от кончика до места, где оно вырастало из руки, пробежала сеть тонких, молниеносных трещин. Хруст был похож на звук ломающегося льда на озере. Из трещин брызнула густая, светящаяся жидкость, а само лезвие на мгновение изогнулось под страшным углом.

И в этот же миг началась регенерация. Не как исцеление раны, а как мгновенная пересборка. Трещины не расширялись. Они начали срастаться. Костяная ткань вокруг них размягчилась, стала жидкой, как смола, и потянулась, заполняя разрывы, а затем мгновенно затвердевала снова, становясь даже темнее и плотнее, чем была. Весь процесс занял меньше секунды. Лезвие снова стало прямым, целым, и даже, казалось, слегка увеличилось в толщине, как будто тело учло недостаточную прочность и усилило структуру.

Кенпачи, стоящий по щиколотку в щебне, ощутил всю силу удара через рукоять меча. Его запястья, плечи, позвоночник — всё ахнуло от этой чудовищной нагрузки. Но его глаза, прищуренные от усилия, были прикованы не к своему мечу, а к тому, что происходило с лезвием зверя. Он видел трещины. Видел, как они появляются. И видел, как они исчезают. Не заживают. Перестраиваются.

В его сознании, обычно занятом лишь жаждой боя, вспыхнула холодная, ясная искра понимания.

«Этот зверь не просто силён. Не просто быстр. Он… адаптируется. Учится. Его тело — не статичная форма. Это живой, пластичный материал, который под давлением, под повреждением, не ломается, а находит новый, более эффективный способ быть. Этот удар был быстрее предыдущих. А следующей будет ещё быстрее. Или изменится траектория. Или вырастет новое оружие. Или он научится обходить блок. Если дать ему ещё минуту… ещё одну серию обменов ударами… он не просто израсходует силы. Он эволюционирует. Станет сложнее, опаснее, непредсказуемее. Из дикого зверя превратится в хищника, который начнёт охотиться не инстинктивно, а с чудовищно быстрым, машинным расчётом.»

Мысль не была страшной. Она была… отрезвляющей. Как холодный душ. Впервые за много лет Кенпачи Зараки столкнулся не просто с сильным противником, а с угрозой, которая могла расти. Угрозой, которую нельзя было игнорировать, с которой нельзя было заигрывать.

Его ухмылка, на мгновение сползшая с лица, вернулась. Но теперь в ней не было безумной радости. Была стальная, хищная решимость. Решимость не просто драться, а уничтожить. И уничтожить сейчас, пока это ещё возможно.

— Хм, — произнёс он, и его голос был низким, лишённым привычной игривости. — Так вот ты какой.

Он не стал вырывать ноги из щебня. Он использовал их как новую опору. Его тело, всё ещё передавливаемое силой удара, собравшейся в клинке, не отступило. Оно напряглось. Мышцы на его руках, шее, спине вздулись до предела. И он, превозмогая чудовищное давление, начал не отталкивать лезвие, а поворачивать свой меч, пытаясь не отбросить зверя, а захватить его лезвие, заклинить его, лишить манёвра.

Зверь, чувствуя изменение в сопротивлении, ответил не попыткой вырваться. Его красные точки метнулись к лицу Кенпачи. Из глубины его горла вырвался не рык, а низкое, пугающее бульканье. И его левая рука-лапа, до этого полусогнутая, резко выпрямилась, пальцы сомкнулись в нечто, напоминающее костяной молоток, и рванулась в бок Кенпачи, в незащищённый после блока бок, туда, где торчал обломок шипа из предыдущей раны.

Бой не замедлялся. Он ускорялся. И с каждым мгновением зверь становился на шаг ближе к тому, чтобы превратиться из стихийного бедствия в хладнокровного убийцу.

Тяжесть стала физической субстанцией. Не просто весом тел или силой ударов, а густой, спрессованной атмосферой, в которой даже свет гнулся, как подводные стебли. Воздух между двумя сцепившимися противниками был насыщен до предела духовной энергией, выжатой из них в этой титанической схватке. Она смешивалась — яростная, дисциплинированная мощь Кенпачи и дикое, паразитическое свечение зверя — создавая мерцающие, ядовитые разряды, которые ползали по щебню и обугленным балкам, как статические змейки. Запах был невыносимым: запах палёной плоти, расплавленного камня, озона и чего-то нового, сладковато-гнилостного, что исходило от постоянно регенерирующего тела зверя.

Кенпачи удерживал. Его правая рука, обхватывающая рукоять меча, была прижата костяным лезвием зверя так сильно, что сталь прогибалась с тихим, пронзительным скрипом. Его левая, свободная рука, встретила костяной молот, летящий в его бок, не блоком, а захватом. Его пальцы впились не в кость, а в то энергетическое поле,