Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Кенпачи, как удар молота. Но на его лице не появилось гримасы агонии. Напротив. Его черты, до этого каменные, распустились. Расслабились. Углы рта медленно, медленно поползли вверх. Его единственный глаз, широко раскрывшись, наполнился не болью, а чем-то иным. Чистым, незамутнённым счастьем. Счастьем от того, что он наконец-то, наконец-то почувствовал боль, достойную его. Боль, которая не просто царапала, а входила внутрь, ломала кости, рвала плоть, угрожала самому существованию. В его взгляде читалось почти детское изумление и восторг: «Вот она. Настоящая».

И пока лезвие зверя ещё было в его теле, пока рана хлюпала и сочилась кровью, Кенпачи, не обращая внимания на пронзающую агонию, двинулся. Не назад, чтобы освободиться. Вперёд. По лезвию. Оно глубже вошло в его грудь, разрывая ткани ещё больше, но он, стиснув зубы, сделал ещё шаг. Его правая рука, всё ещё держащая меч, взметнулась вверх. Не для того, чтобы вырвать лезвие из своего тела. Для удара.

Он занёс меч над головой, игнорируя дикую боль в груди, игнорируя кровь, хлещущую из раны, и обрушил его сверху вниз, прямо в маску зверя, в те самые красные, пульсирующие точки.

Зверь, почувствовав, что его лезвие застряло, что противник не отступает, а идёт навстречу, инстинктивно попытался вырвать его. Но Кенпачи, своим движением вперёд, заклинил лезвие ещё сильнее. Увидев падающий сверху меч, зверь не стал уворачиваться. У него не было времени. Его левая рука-молот, до этого сжатая, резко взметнулась вверх, навстречу лезвию.

Но он не стал блокировать меч костяным молотом. Его конечность, уже настроенная на трансформацию, сделала иное. В момент, когда сталь меча Зараки была уже в сантиметрах от его маски, левая рука зверя резко изменила форму. Костяной молоток рассыпался, пальцы-наросты втянулись, а вместо этого вся рука от локтя до кончиков пальцев сплющилась, вытянулась и превратилась в нечто, напоминающее щит. Но не плоский щит. А выпуклую, бугристую пластину из того же костяного материала, что покрывал его спину. И эта пластина не просто подставилась под удар. Она поймала меч.

Кенпачи обрушил всю свою силу, весь вес тела, всю ярость на этот импровизированный щит. Сталь встретила кость. Раздался оглушительный КРУХ, как будто с горы сорвался каменный обвал. Щит-пластина треснул. Не в одном месте. По всей его поверхности побежала густая сеть трещин. Кость под ударом прогнулась, вмялась, и под этим давлением кости предплечья зверя внутри щита хрустнули, ломаясь в нескольких местах. Пальцы, формировавшие край щита, вывернуло под неестественными углами, один отлетел, описав в воздухе кровавую дугу.

Боль должна была быть невероятной. Но на теле зверя не дрогнул ни один мускул. Его красные точки даже не моргнули. Вместо этого, из мест переломов, из трещин в щите, хлынула не кровь, а та самая густая, светящаяся субстанция, которая тут же начала пузыриться, кипеть и тянуться обратно, стягивая края переломов, наращивая новую костную ткань. Щит не рассыпался. Он начал заживать прямо под давлением лезвия, которое всё ещё давило на него сверху всей силой Кенпачи. Новая кость была темнее, плотнее, с металлическим отблеском.

И пока это происходило, пока левая рука удерживала меч, а правая была застрявшим в груди Кенпачи лезвием, тело зверя сделало нечто ещё. Его правая половина, от плеча до бедра, начала меняться. Костяные пластины на боку, до этого лишь отдельные наросты, начали расти. Они расползались, сливались друг с другом, образуя сплошной, бугристый панцирь. Кожа под ними темнела, становилась плотной, как старая кожа слона, прошитая прожилками того же костяного материала. За секунду вся правая сторона его торса превратилась в монолитную, уродливую бронепластину, которая придавала его силуэту ещё более неестественный, асимметричный вид.

Он не реагировал на боль как живое существо. Он реагировал как машина. Получил повреждение — запустил процесс ремонта. Угроза продолжается — усилил защиту в уязвимом месте. Ни крика, ни стона, даже изменения в ритме того хриплого, булькающего дыхания. Только холодная, безэмоциональная оптимизация выживания и уничтожения.

Время застыло в кристалле взаимного уничтожения. Кенпачи, с лезвием зверя, торчащим из груди, давил всем весом на свой меч, который всё глубже вминал костяной щит в изуродованную левую руку противника. Зверь, напротив, стоял неподвижно, как древнее дерево, в которое вбили топор — его тело лишь слегка дрожало от непрерывной внутренней регенерации, а правая сторона превратилась в непробиваемый костяной монолит. Воздух между ними гудел на низкой, угрожающей частоте, насыщенный смесью их реяцу — медвежьей ярости Кенпачи и ядовитого, паразитического свечения зверя.

«Боль… есть… не важно… держать… надо держать… он близко… сила близко…» — в сознании зверя, лишённом слов, метались простейшие импульсы. Костяное лезвие в груди Кенпачи было не просто оружием. Оно было каналом. Через него, через самую плоть и кость противника, зверь чувствовал пульсацию невероятной силы. Эта сила была горячей, густой, вкусной. Она манила, как огонь мотылька. Но добраться до неё мешала эта сталь, этот меч, этот человек, который не падал, не умирал, а лишь сиял от боли, как будто это было для него наградой.

Его алгоритм выживания, лишённый эмоций, проанализировал тупик. Прямое противостояние не работало. Противник принимал урон и продолжал давить. Регенерация тратила энергию, которую можно было бы использовать для атаки. Нужен был иной подход. Нужен был разрыв шаблона.

И тело зверя, управляемое не разумом, а глубокой, чуждой логикой мутации, нашло решение. Оно не стало вырывать лезвие. Не стало усиливать давление. Оно… отпустило.

Не мышцы расслабились. Не воля ослабла. Произошло нечто иное. Вся духовная энергия, что концентрировалась вокруг точки контакта — вокруг застрявшего лезвия и костяного щита, — резко, как по команде, сжалась внутрь его тела. Это было похоже на то, как если бы вихрь внезапно втянул себя в точку. Воздух вокруг них с громким хлопком схлопнулся, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.

В этот миг исчезновения энергии исчез и зверь.

Нет, он не стал невидимым. Он не переместился с невероятной скоростью. Это было иное.

Кенпачи, всей массой давящий на меч, вдруг почувствовал, как сопротивление под клинком исчезает. Его меч, встретивший лишь пустоту там, где секунду назад был щит, по инерции рванулся вниз, ударив по камню и высекая фонтан искр. Одновременно лезвие, торчащее из его груди, перестало быть жёстким. Оно как будто растворилось, превратившись в поток светящейся слизи, которая вытекла из раны и упала на землю шипящими каплями.

Зверь не отпрыгнул назад. Он не метнулся в сторону. Он просто… перестал быть там.

Для Кенпачи