Блич: Целитель - Xiaochun Bai

А Масато… зверь… отступил на шаг. Его гигантское костяное лезвие, всё ещё торчащее из спины, медленно, с противным скрежетом, начало втягиваться обратно в тело, как язык ящерицы. Капли крови Кенпачи, попавшие на его костяные пластины, шипели и испарялись, оставляя тёмные подпалины. Он стоял и… дрожал. Вся его фигура, от кончиков когтей на лапах до верхушек шипов на спине, билась мелкой, непрерывной дрожью. Это была не дрожь усталости или боли. Это было что-то иное. Как будто его тело, совершив акт чудовищного насилия, теперь находилось на распутье. Внутренние процессы, управляющие им, замерли в нерешительности. «Убить? Продолжить? Поглотить? Эволюционировать дальше?» Красные точки в маске метались, сканируя окровавленного Кенпачи, отрубленную руку, окружающие руины. В его примитивном сознании бушевал конфликт базовых импульсов: голод требовал броситься на ослабевшую добычу, инстинкт самосохранения оценивал угрозу, а чужая логика мутации, возможно, уже строила планы, как использовать эту новую, пролитую кровь, эту высвободившуюся энергию для следующего витка трансформации.

Это был момент истины. Момент, когда оба монстра, стоящие в эпицентре руин, были максимально уязвимы. Кенпачи истекал кровью, лишился руки. Зверь потратил чудовищное количество энергии на разрыв реальности и создание нового оружия, его тело было измотано непрерывной регенерацией и находилось в состоянии шока от собственного действия.

Следующее движение — любое движение — могло стать последним. Для одного. Для другого. Или, что было страшнее всего, для них обоих, если ослабевший контроль зверя приведёт к неконтролируемому выбросу всей накопленной им искажённой энергии, поглотившей и руины, и их самих.

Тишина звонила в ушах. Пыль медленно-медленно начала оседать.

Эта тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что её больше не будет. Она не была мирной передышкой — это была тишина перед разрывом плотины, перед тем, как два натянутых до предела троса либо лопнут, либо снова начнут сходиться.

Кровь Кенпачи перестала хлестать. Струя превратилась в ровный, мощный поток, который бил в землю с мягким, монотонным шлёпаньем, образуя под культёй быстро растущую лужу тёмной, почти чёрной жидкости. Эта кровь была густой, как масло, и от неё шёл резкий, металлический запах, смешанный с запахом озона — признак невероятной концентрации духовной энергии. Капли, падая на раскалённый камень, не просто впитывались — они шипели и испарялись, поднимая в воздух едкий, ржавый пар.

Кенпачи смотрел на свою отрубленную руку, лежащую на камне. Пальцы уже перестали шевелиться. Его лицо, искажённое болью, было при этом странно расслабленным, почти задумчивым. Он не пытался зажать рану. Не пытался остановить кровотечение силой воли. Он просто позволил течь. И в этом позволении была своя, извращённая логика. Боль была реальной. Утрата была реальной. И это было… честно.

Его единственный глаз поднялся от культи и медленно, не спеша, перешёл на зверя, который стоял в нескольких шагах, дрожа и пульсируя. Красные точки в маске встретили этот взгляд. Не было вызова. Не было ненависти. Было просто взаимное признание факта: они обошлись друг с другом слишком дорого, чтобы остановиться сейчас.

И Кенпачи сделал шаг вперёд.

Не отступление. Не уход от боли. Шаг навстречу. Его левая нога, всё ещё утопленная в щебне, с тяжёлым скрежетом вырвалась из каменного плена. Он поставил её на окровавленный камень перед собой. Культя левой руки, свежая и мокрая, свисала, подрагивая с каждым ударом сердца. Правая рука, всё ещё сжимающая меч, не дрожала. Напротив, пальцы сомкнулись на рукояти так плотно, что кожа на костяшках побелела.

Его лицо медленно преобразилось. Задумчивость сползла, как маска. Углы рта, окровавленные и потрескавшиеся, начали ползти вверх. Не в безумную, радостную ухмылку. В нечто более острое, более хищное. В улыбку человека, который понял, что игра только начинается, и ставки стали по-настоящему высокими. В его глазу, полном боли, загорелся новый огонь — не восторга, а холодной, неумолимой решимости.

Он потянулся к своей глазной повязке. Его правая рука, не выпуская меча, медленно поднялась. Пальцы коснулись влажной, пропитанной потом и кровью ткани. Он не стал её рвать. Он просто подцепил край указательным пальцем и, с лёгким, влажным звуком отлипания, сдёрнул её.

Повязка упала на окровавленный камень, бесшумно.

Под ней был не пустой глазок, не шрам, не что-то ужасное. Был просто… ещё один глаз. Такой же, как и правый. Тёмный, пронзительный, полный той же стальной ярости. Но в этом глазу было что-то иное. Что-то… глубокое. Как будто он смотрел не только на зверя перед собой, но и куда-то дальше, внутрь самого себя, в ту бездну, которую он обычно держал закрытой.

И в тот миг, когда оба его глаза были открыты, Кенпачи Зараки перестал сдерживаться.

Он не закричал. Не зарычал. Он просто… выдохнул. Но это был не выдох воздуха. Это был выдох силы.

Визуально это выглядело так: его тело, и так массивное, будто стало ещё плотнее, ещё реальнее. Воздух вокруг него не загустел — он прогнулся. Словно гигантская невидимая рука надавила на пространство, в котором он стоял. От его ног во все стороны побежали не трещины, а глубокие, гладкие впадины, как будто камень под ним был не камнем, а пластилином. Лужa крови вокруг него вскипела и начала испаряться мгновенно, поднимая столб багрового пара.

А затем из него, из каждой поры, из самого центра груди, из культи отрубленной руки, хлынул поток. Не световой, не энергетический в привычном понимании. Это была чистая, неоформленная мощь. Духовное давление, реяцу, но такое концентрированное, такое необузданное, что оно стало видимым как марево сине-чёрного цвета. Оно поднялось от него столбом, ударило в низкие, дымные облака над руинами и разорвало их. Не рассеяло — разорвало, как бумагу. В небе образовалась чистая, круглая дыра, сквозь которую вдруг стали видны холодные, далёкие звёзды ночного Сейрейтея, ещё не затянутые дымом битвы. Воздух наполнился гулом, низким, всепроникающим, от которого задрожали остатки стен, и с обломков крыш посыпались новые каскады щебня.

Он выпустил всё, что сдерживал годами, столетиями. Просто потому что мог. Потому что сейчас, в этот миг предельной боли и предельной ярости, сдерживаться больше не имело смысла.

Зверь, стоящий напротив, воспринял этот выброс не как угрозу, а как вызов. Как пир. Красные точки в его маске вспыхнули ослепительно ярко. Его внутренний голод взревел. «СИЛА МНОГО СИЛЫ ВЗЯТЬ НАДО ВСЮ ЗАБРАТЬ» Его тело, до этого дрожавшее в нерешительности, снова напряглось, готовясь к поглощению, к атаке.

Но