Блич: Целитель - Xiaochun Bai

от жажды боя, на долю секунды воцарилась странная, кристальная тишина. И в этой тишине прозвучала простая, ясная мысль, не его, а словно навязанная самой ситуацией: «Да. Если попадёт — мне конец. Конец всему.»

Не страх. Констатация. Как проверка факта. Если этот клинок из кости, движимый чудовищной силой и нечеловеческой скоростью, пройдёт через его череп — его история закончится. Здесь. Сейчас. В этих руинах. Никакого великого боя с кем-то ещё. Никакого нового вызова. Просто тьма.

И его губы, окровавленные и потрескавшиеся, дрогнули. Не в улыбку. В нечто вроде… кивка. Признания. Почти уважительного кивка угрозе, которая наконец-то стала абсолютной.

Мускулы на руке зверя напряглись для финального рывка. Костяное копьё дрогнуло, готовое превратиться в размытую линию смерти.

И в этот миг, когда удар уже начался в намерении, в напряжении мышц, в сгущении энергии…

…реальность выключилась.

Не метафорически.

Гул, этот вечный, всепроникающий грохот боя, исчез. Не стих — исчез. Как будто кто-то выключил гигантский динамик, питавший шумом весь этот участок пространства. Звуки — шипение энергии, скрежет камня, хриплое дыхание зверя, даже отдалённый вой ветра — умерли. Наступила не тишина, а отсутствие звука. Абсолютная, глухая, вакуумная пустота, в которой даже собственное сердцебиение казалось приглушённым.

Воздух перестал вибрировать. Пыль, висевшая в воздухе, зависла, как в янтаре, не двигаясь ни вверх, ни вниз. Свет от пожаров перестал мерцать — он застыл, как на картине. Не было эффекта замедления времени. Был эффект остановки. Остановки всего, кроме визуального восприятия.

И в этой внезапной, неестественной тишине и неподвижности, в самой гуще взвешенной духовной пыли и обломков, проявилась тень.

Она была не просто тёмным пятном. Она была искажением. Высокая, худая, с неправильными, словно сломанными пропорциями, она казалась вырезанной из самого полотна реальности ножницами, которые резали не по прямым линиям. Она не излучала ничего — ни реяцу, ни угрозы, ни холода. Она просто… поглощала. Поглощала свет вокруг, делая пространство за ней ещё темнее. Поглощала те самые частоты звука, создавая вокруг себя зону этой немой пустоты. Она стояла в нескольких метрах от зверя, не принадлежа этому месту, этому времени, этому бою.

Зверь, уже начавший движение копья, среагировал мгновенно. Его тело, лишённое глаз, но обладающее каким-то иным восприятием, засекло новую аномалию. Рык, который должен был вырваться из его горла, умер, не родившись, в этой беззвучной среде. Но его тело развернулось. Резко, с той же чудовищной скоростью. Костяное копьё, уже летевшее в голову Кенпачи, изменило траекторию. Оно рванулось к тени. Кончик копья, всё ещё дрожа от невыпущенной энергии, оказался в сантиметрах от того места, где должна была быть грудь тени.

И —

— движение.

Не вспышка света. Не ударная волна. Не проявление кидо. Одно короткое, точное, почти небрежное движение. Что-то, какая-то часть тени (рука? клинок? просто линия разрыва?) взметнулась и опустилась.

Удар пришёлся не в копьё. Не в тело зверя. Он пришёлся точно под основание его маски, в то место, где грубая кость срасталась с кожей и мышцами шеи. Туда, где проходили невидимые каналы, по которым, возможно, текла энергия, управлявшая этим мутировавшим телом.

Не было звука удара. Не было вспышки. Только результат.

Зверь — шестирукий, массивный, непобедимый шторм из плоти — осел. Как гора, у которой внезапно выбили основание. Его ноги подкосились. Все шесть рук дёрнулись в разные стороны, потеряв координацию. Костяное копьё выпало из одной из них, упав на камень беззвучно. Его тело, секунду назад бывшее воплощением неостановимой силы, затряслось мелкой, судорожной дрожью. Из-под маски, из всех щелей в костяном панцире, хлынул не рев, а хриплый, булькающий выдох, полный той самой светящейся слизи.

Маска треснула. Одна трещина, чистая и прямая, побежала от места удара вверх, к «лбу», но она не разломила маску пополам. Она просто была там. Как шрам.

Вся система «чудовище» дала сбой. Тело не регенерировало мгновенно. Оно захлёбывалось. Мышцы бились в конвульсиях, костяные структуры теряли жёсткость, становясь вязкими. Шесть рук беспомощно дергались, не слушаясь. Он не упал плашмя. Он опустился на колени, тяжело, будто каждое движение давалось с невероятным трудом. Его маска почти коснулась земли.

Тень не стала добивать. Она сделала шаг вперёд. Её искажённая форма оказалась рядом с зверем. Что-то — возможно, рука, а возможно, просто продолжение тени — протянулось и легло ему на плечо, ближе к шее. Не сжимая. Не причиняя боли. Просто удерживая. Не давая ему упасть лицом в грязь и камни.

И затем, так же тихо, так же беззвучно, как появилась, тень… исчезла. Но не одна. Она исчезла вместе с тем, кого удерживала. Зверь, его шестирукое, дрожащее тело, просто перестало быть в этом месте. Не было вспышки телепортации, не было дыры в пространстве. Он был там — и его не стало. Осталась только воронка на земле, где он стоял на коленях, да тишина, которая теперь медленно, очень медленно, начала заполняться возвращающимися звуками разрушенного мира. И Кенпачи, всё ещё прислонённый к арке, с широко открытыми глазами, смотрел на пустое место, где только что решалась его судьба.

Тишина, пришедшая на смену выключенной реальности, была иной. Та была искусственной, насильственной, вакуумной. Эта была естественной. Она была тишиной после. После взрыва. После землетрясения. После того, как буря ушла, оставив после себя только разрушение и медленно оседающую пыль.

Звуки начали возвращаться. Не сразу. Сначала это были далёкие, приглушённые звуки: грохот где-то в других кварталах, тонкий, высокий вой сирен, пытающихся дотянуться до этого места; слабый треск тлеющих балок, похожий на шепот умирающих углей. Потом ближе: мягкий шелест — это пыль, миллиарды мельчайших частиц штукатурки, камня, древесины и пепла, наконец-то начали подчиняться гравитации и опускаться. Они падали не дождём, а непрерывной, бархатистой завесой, ложась ровным, шевелящимся слоем на всё, что осталось от улицы.

Воздух очищался. Медленно. Ядовито-зелёное свечение, исходившее от зверя, рассеялось, но его след остался в виде лёгкого, едкого запаха озона и горелой плоти, который смешивался с привычным запахом пожаров и разрушений. Сине-чёрное марево реяцу Кенпачи тоже схлынуло, втянувшись обратно в его израненное тело, оставив после себя лишь ощущение тяжёлой, спёртой пустоты, как после сильной грозы.

Свет, наконец, смог пробиться сквозь пелену. Лучи утреннего солнца (или это был вечер? время потеряло смысл) косыми, длинными полосами прорезали клубящуюся пыль, подсвечивая её изнутри золотым и кроваво-красным. Они падали на землю, на груды обломков,