Блич: Целитель - Xiaochun Bai

а отростки из той же тёмной субстанции, которые вытягивались из его спины и таза, совершая хлёсткие, непредсказуемые движения. Каждый удар был не техникой, а жестом. Жестом существа, которое не знало анатомии, не знало биомеханики, которое просто выбрасывало часть себя в сторону угрозы, не задумываясь о последствиях.

И с каждым движением его тело перестраивалось. Кость ломалась и срасталась в новом положении, чтобы увеличить размах. Мышцы (или то, что их заменяло) набухали в одном месте и усыхали в другом, перераспределяя силу. Даже духовная энергия внутри него — эта ядовитая, чужая субстанция — перетекала, как ртуть, концентрируясь то в одной атакующей конечности, то в другой.

Кенпачи отбивался. Его один меч, его одна рука, его тело, покрытое ранами, превратились в центр маленькой, яростной вселенной парирований и встречных ударов. Он не пытался атаковать. Он пытался выжить. Каждый блок его меча сопровождался взрывом искр и тем шипящим звуком, когда сталь встречала кость, покрытую той тёмной энергией. Он отступал. Не потому что хотел, а потому что сила, давящая на него, была чудовищной. Каждый удар шестирукого зверя был как удар тарана. И этих ударов было шесть. Одновременно.

Его сносило назад. Не шагами. Метрами. Его пятки врезались в камень, оставляя глубокие борозды, но его продолжало тащить. Стены, ещё уцелевшие на его пути, не стали препятствием. Они просто исчезали. Не разрушались — рассыпались в мелкую, раскалённую пыль от одних только проходящих рядом ударов или от волн давления, исходящих от зверя. За Кенпачи оставалась не улица, а гладкая, выметенная до чистого камня полоса разрушения шириной в десятки метров.

И в какой-то момент, блокируя очередной костяной молот, который мог размозжить ему череп, Кенпачи понял. Холодной, ясной мыслью, пронзившей весь восторг и всю боль: если хотя бы один из этих ударов, любой, пройдёт не по мечу, не по предплечью, а прямо в голову… он не встанет. Не потому что умрёт сразу. Потому что то, что останется от его головы, уже не будет думать, не будет чувствовать, не будет жаждать боя. Это будет просто мясо.

И это осознание, вместо того чтобы напугать, наполнило его такой ликующей яростью, таким чистым, неразбавленным кайфом, что он, отбивая удар, сам рванулся вперёд, навстречу шторму из плоти и кости, чтобы встретить его не обороной, а своей собственной, слепой, абсолютной агрессией.

Грохот боя был не звуком, а состоянием вещества. Воздух превратился в густую, колотую кашу из пыли, осколков и духовных обломков. Каждый удар, каждый блок порождал не просто шум — он рождал сейсмическую волну, которая пробегала по изуродованной земле, заставляя оставшиеся стены дрожать и осыпаться последними кирпичами. Свет от пожаров, некогда яркий и яростный, теперь был тусклым и размытым, пробиваясь сквозь эту вечную бурю как сквозь плотный туман.

Кенпачи Зараки больше не смеялся. Не ухмылялся. Его лицо было маской чистой концентрации, на которой кровь из множества ран смешалась с потом и грязью в единый, тёмный узор. Его единственная оставшаяся рука сжимала меч с силой, которая могла бы смять сталь. Но эта сила уже не была безрассудной яростью. Она была направленной. Впервые за этот бой, возможно, впервые за многие годы, Кенпачи действовал не из безумной жажды схватки, а из глубинного, животного инстинкта выжить.

Он не просто принимал удары шестирукого зверя. Он пытался их предугадать. Его оба глаза, оба открытые и горящие холодным огнём, следили не за каждой конечностью в отдельности — это было невозможно. Он следил за центром массы, за ритмом, за мельчайшими изменениями в напряжении той чудовищной мускулатуры, что виднелась под лоскутами плоти и костяными пластинами. Он пытался смещать траектории своих парирований, чтобы не просто блокировать, а перенаправлять удары, заставляя зверя терять равновесие. Он атаковал не в тело — он рубил по тем новым, свежим костяным структурам, что появлялись на звере, пытаясь сломать их до того, как они наберут силу. Он отступал не просто назад, а в стороны, пытаясь вырвать у этого шторма пространство для манёвра, заставить его развернуться, потратить лишнюю долю секунды.

Но зверь был как жидкое бедствие. Его адаптация была слишком быстрой. Слишком бездумной. Когда Кенпачи, уловив момент, нанёс сокрушительный диагональный удар мечом, чтобы срезать две правые руки, тело зверя отреагировало ещё до того, как сталь коснулась кости. Те две руки, что были целью, не стали убираться или блокировать. Они… изменились. Одна резко сократилась, втянулась почти полностью в плечо, а из предплечья выдвинулся длинный, костяной щит в форме веера, который принял удар на себя, расколовшись, но поглотив силу. Вторая рука, наоборот, вытянулась, её кости с хрустом удлинились, кисть превратилась в костяной крюк, который не стал блокировать меч, а рванулся в обход, целясь Кенпачи в бок, в уже имеющуюся рану.

Одновременно с этим, левая верхняя рука зверя, до этого похожая на булаву, резко сплющилась и вытянулась, превратившись в длинное, заострённое костяное копьё с зазубренными краями. А нижняя левая рука стала похожа на лопасть или короткий, широкий клинок, прикрывая туловище.

Казалось, его тело не имело постоянной формы. Оно было набором возможностей, которые активировались в ответ на угрозу. Не мозгом, не волей — каким-то глубоким, чуждым алгоритмом, вшитым в каждую клетку.

Кенпачи, парируя крюк и отскакивая от щита, почувствовал, как пространство для манёвра тает. Его отбросило к полуразрушенной арке, которая когда-то была входом во внутренний двор. Спиной он чувствовал неровности камня. Отступать дальше было некуда.

А зверь, воспользовавшись моментом, собрался. Его шестирукое тело, напоминающее груду хаотично наваленных костей и мышц, на мгновение замерло. Все шесть рук, все конечности сгруппировались, как пружины. Красных точек не было, но весь его «взгляд», вся его немая угроза, была сосредоточена на Кенпачи.

И затем, та самая рука, что превратилась в копьё, медленно, с неотвратимостью поднимающегося гильотинного ножа, поднялась. Она была длиннее всех остальных, её кончик, заострённый до бритвенной остроты, дрожал от внутреннего напряжения. Остальные руки заняли позиции — две прикрывали торс, две были занесены для вспомогательных ударов, одна была готова превратиться во что угодно.

Копьё было нацелено. Прямо в центр лба Кенпачи. В единственное место, не прикрытое костью или мышцами с такой плотностью, чтобы выдержать этот удар.

Кенпачи, прижатый к арке, смотрел на этот наконечник. Его меч был опущен — он не успел бы поднять для блока. Его тело было избито, истекало кровью, лишено одной руки. В его сознании, всегда шумном