Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Лезвие прошло сквозь каменную кладку, сквозь балки, сквозь пыль — и встретило тело зверя.

То, что было под камнями, даже не пыталось увернуться. Не успело.

Сталь вошла в него чуть ниже правого плеча, прошла по диагонали через всю грудную клетку, через позвоночник, через левое бедро, и вышла с другой стороны, разрезав по пути ещё несколько камней.

Удар был абсолютным.

Мир застыл.

На долю секунды даже гул в воздухе прекратился. Даже пыль перестала падать. Даже свет от пожаров, казалось, остановился в своём движении.

А потом две половинки того, что было зверем, медленно, почти невесомо, разъехались в стороны.

Они упали не с грохотом. С мягким, влажным шлепком. Одна половина — с правым плечом, частью груди и головой в маске — упала набок. Другая — с левой частью торса, тазом и ногами — осталась лежать на месте.

И не было крови.

Вместо неё из разреза, из той чудовищной раны, которая должна была быть заполнена внутренностями и хлещущей алостью, хлынуло… нечто иное.

Сначала это была тьма. Не чёрный цвет, а именно тьма — субстанция, которая, казалось, не отражала свет, а поглощала его. Она была густой, как смола, и кипела. Не пузырями, а мелкими, ядовитыми всплесками, как будто под ней бурлила кислота. Из этой тьмы выступали обломки костей — не белых, а тёмно-серых, почти чёрных, с прожилками тусклого, больного свечения. Они не выглядели сломанными. Они выглядели… развороченными, как будто их внутренняя структура была не кристаллической, а какой-то иной, чуждой.

И плоть. Не мышцы в привычном понимании. Клочья ткани цвета перезревшей сливы, пронизанные сетью светящихся голубых и зелёных прожилок, которые пульсировали, как нервные узлы. Эти клочья не просто лежали. Они шевелились. Медленно, судорожно, как амёбы под микроскопом. И они тянулись. Тянулись друг к другу. Из левой половины к правой, из правой к левой. Тонкие, похожие на щупальца отростки из той же тёмной, кипящей субстанции протягивались через разрыв, нащупывая, находя, цепляясь.

Звук, сопровождавший это зрелище, был немыслимым. Низкий, гулкий грохот, как будто где-то глубоко под землёй двигались каменные пласты. Хруст — не сухой, а влажный, мокрый, как будто ломались не кости, а хрящи гигантского существа. И шипение — постоянное, фоновое шипение, как от перегретого масла, смешанное с тихим, похожим на воркование звуком, который издавала духовная пыль, поднимающаяся от раны — мириады светящихся микрочастиц, испаряющихся с поверхности разрыва.

Кенпачи, стоящий над двумя половинками, с мечом, ещё дымящимся от удара, наблюдал. Его два открытых глаза были широко раскрыты. В них не было триумфа. Не было даже привычного восторга. Было нечто вроде… научного интереса. Чистого, незамутнённого наблюдения за феноменом, который нарушал все известные ему правила. Он видел, как плоть тянется к плоти. Как костные обломки начинают смещаться, подтягиваться друг к другу. Как разрез, ещё секунду назад зияющий пустотой и тьмой, начинает медленно, но неуклонно затягиваться.

Это была не регенерация. Это было нерождение. Не восстановление старой формы, а создание новой — прямо здесь, на его глазах, из этого кипящего хаоса.

Процесс занял несколько секунд. Каждую из которых Кенпачи мог бы нанести ещё один удар, добить, раздробить эти половинки в мелкую пасту. Но он не сделал этого. Он смотрел. Как алхимик наблюдает за реакцией в тигле.

И вот две половины сошлись. Не срослись — сошлись. Тёмная, кипящая субстанция заполнила промежуток, затвердела на воздухе, превратившись в новый, бугристый, тёмный шрам, проходящий по всему телу зверя от плеча до бедра. Костные обломки встали на место, срослись, но не так, как были. Они образовали новые, более массивные структуры. Позвоночник, разрезанный пополам, теперь был скреплён дополнительными костяными шипами и наплывами, создавая неестественно прочный, но уродливый каркас.

И зверь… встал.

Не поднялся. Не вскочил. Он приподнялся сначала на локтях, потом на коленях, и затем медленно, с тем влажным хрустом и шипением, выпрямился во весь рост.

Но это был уже не прежний зверь.

Он был выше. Шире. Его плечи, и без того массивные, теперь были увенчаны не просто костяными пластинами, а целыми костяными наплечниками, из которых, как из породы, росли новые конечности. Не две дополнительные руки. Шесть. Три пары. Они росли не из одного места, а из разных точек плечевого пояса и верхней части спины, создавая хаотичное, устрашающее впечатление паука или какого-то древнего, многорукого идола. Эти руки были разными: одни — длинные, с когтями, другие — короткие, толстые, с костяными булавами вместо кистей, третьи — средней длины, с чем-то вроде щитов из спрессованной кости.

Его таз был смещён, центр тяжести изменён, ноги — их теперь было явно больше двух, но трудно было сосчитать в этом месиве плоти, кости и тьмы — располагались асимметрично, как у существа, которое эволюция не планировала и которое само ещё не решило, сколько конечностей ему нужно для передвижения. Глаза под маской… их не было. Даже красных точек. Там, где должны были быть глаза, была просто гладкая, тёмная поверхность кости, без щелей, без отсветов. Зрение, если оно было, осуществлялось иным способом.

Он стоял, и его новая, чудовищная форма дышала. Не грудью — всем телом. Из всех щелей, из всех шрамов, из пор в кости вырывался пар, смешанный с тем же ядовито-зелёным свечением.

Кенпачи, наконец, почувствовал это. Не страх. Не трепет. Дрожь. Мелкую, радостную дрожь, которая пробежала по его спине, по оставшейся руке, по всему телу. Дрожь предвкушения. Потому что то, что стояло перед ним, было уже не противником. Это было явлением. Чем-то, что выходило за рамки даже его, Кенпачи, извращённых представлений о битве.

И это явление двинулось.

Не атаковало. Двинулось. Все шесть его рук, все ноги, всё его тело пришло в движение одновременно. Это не был рывок или прыжок. Это было как если шторм, до этого бушевавший в небе, вдруг обрёл плоть и решил пройтись по земле.

Он налетел на Кенпачи не как единое существо, а как вихрь из когтей, щитов, костяных булав и просто слепых, размашистых ударов телом. Шесть рук создавали сплошную стену атак — не последовательных, а одновременных, перекрывающих все возможные углы. За ними следовали хвосты — не настоящие хвосты,