Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Казалось, сам мир решил взять паузу. Сделать один глубокий, дрожащий вдох перед тем, как продолжить самоуничтожение.

В центре этого замершего, вибрирующего хаоса стояли они.

Кенпачи Зараки. Его ноги по щиколотку погружены в свежесозданную воронку из щебня и пыли. Камень вокруг его сандалий был не просто раздроблен — он был расплющен, словно гигантский пресс вдавил его в землю, создав идеально гладкое, слегка блестящее от сжатия ложе. Его тело, покрытое потёками крови, сажи и грязи, стояло неподвижно, как каменная глыба, брошенная с небес. Его правая рука всё ещё сжимала свой меч, но теперь меч был опущен, остриём упираясь в землю. Левая рука, только что пытавшаяся схватить костяной молот зверя, висела вдоль тела, пальцы слегка подрагивали — не от слабости, а от остаточного напряжения, как тетива после выстрела. Его грудь тяжело вздымалась, и с каждым вдохом из раны на боку, где торчали обломки шипов, выплескивалась новая порция тёмной, почти чёрной крови, которая медленно растекалась по его разорванном хаори и капала на расплавленный камень под ногами. Его лицо было обращено к противнику. На нём не было ни улыбки, ни гримасы боли. Было пустое, каменное выражение полной концентрации. Единственный глаз, красный от лопнувших сосудов, был прищурен, но в его глубине горел не огонь ярости, а холодный, безэмоциональный свет расчёта — свет хищника, оценивающего новый, неожиданный поворот в охоте.

Напротив него, в десяти шагах, стоял зверь.

Его тело тоже замерло, но его неподвижность была иной. Это была не устойчивость скалы, а замершая готовность землетрясения. Он стоял на всех четырёх, но его поза была неестественной. Спина, выгнутая до предела во время последнего рёва, не вернулась в нормальное положение. Она осталась дугой, напряжённой, как лук со сломанной тетивой. Костяные пластины на ней приподняты, между ними виднелась влажная, пульсирующая плоть тёмно-багрового цвета. Его правая рука, всё ещё вытянутая в костяное лезвие, была опущена, кончик касался земли, оставляя на камне тонкую, дымящуюся борозду. Левая рука-молот была сжата, но пальцы-наросты медленно, ритмично сжимались и разжимались, как жвалы гигантского насекомого.

Но больше всего поражала его маска. Раньше она была просто костяным наростом, покрывающим лицо. Теперь она дышала. Не в смысле втягивания воздуха — воздух входил и выходил через щели у основания, где кость срасталась с кожей шеи, с влажными, булькающими звуками. Сама маска, её грубые, асимметричные очертания, слегка пульсировали. Трещины и шрамы на её поверхности то расширялись на волосок, то смыкались. Из этих микроскопических щелей сочился тусклый, ядовито-зелёный свет, который окрашивал пар, вырывающийся из-под маски, в болезненные, мерцающие оттенки. Красные точки в её глубине не горели ровным светом. Они пульсировали. Медленно, в такт этой странной, внутренней пульсации всего тела. То затухая до едва заметных угольков, то вспыхивая ярко, как капли свежей крови.

Всё его тело дрожало. Мелкой, постоянной дрожью, которая шла не от усталости, а от чего-то иного. От переизбытка. От того, что внутри бушевало столько энергии, столько ярости, столько потребности в разрушении, что физическая оболочка не могла её сдержать и вибрировала, как перегруженный двигатель, готовый разорваться.

«Тишина… тихо… слишком тихо…» — проползло в его сознании обрывком. «Давит… всё давит… там…» — красные точки метнулись к фигуре Кенпачи. «Сила… много… нужно… нужно взять… нужно сломать… но давит…»

Это была пауза. Но не отдых. Это была пауза двух бойцов, стоящих на самом краю пропасти, чувствующих, что следующее движение, следующий удар, может стать последним — для одного, для другого, или для них обоих сразу.

Кенпачи сделал шаг вперёд.

Не рывок. Не прыжок. Он просто вытянул правую ногу из щебня, с глухим скрежетом, поднял её и поставил на край воронки. Камень под его сандалией треснул, но выдержал.

Зверь, видя движение, ответил симметрично. Его левая передняя лапа, до этого упиравшаяся в землю, приподнялась. Костяные когти на ней щёлкнули, сомкнувшись. Он не отступил. Он тоже сделал шаг навстречу.

Они двигались не как противники, сходящиеся для схватки. Они двигались как две части одного механизма, которые, после сбоя, снова начинают сходиться, чтобы завершить цикл разрушения.

Расстояние между ними сократилось до пяти шагов. До трёх.

Кенпачи перестал улыбаться. Его лицо стало маской из концентрации и чего-то ещё — решимости, лишённой всякой радости. Он посмотрел на костяное лезвие, всё ещё направленное в его сторону, на дрожащее, пульсирующее тело зверя, на эти красные, мерцающие точки. И он понял. Понял то, что понимал всегда, но сейчас это знание было кристально чистым.

Обычная техника не работает. Фехтование, блоки, увороты — всё это было языком, на котором это существо не говорило. Оно говорило на языке силы, боли и регенерации. И чтобы ответить ему, нужно было говорить на том же языке. Но не как ученик, а как мастер.

Кенпачи Зараки сделал то, что делал только он. То, чего не стал бы делать ни один другой капитан, ни один воин, руководствующийся инстинктом самосохранения.

Он подставился.

Не для защиты. Для атаки.

Когда зверь, сократив дистанцию до двух шагов, рванул вперёд своим костяным лезвием в очередном молниеносном, почти невидимом уколе, Кенпачи не стал поднимать меч для парирования. Он не стал уклоняться. Он даже не сдвинулся с места.

Он развернул корпус. Левое плечо подано вперёд, грудь открыта. И он принял удар.

Костяное лезвие, вытянутое из правой руки зверя, вошло в его тело чуть ниже ключицы, с левой стороны груди. Звук был не таким, как при ударе о броню или мышцы. Это был влажный, хлюпающий, глубокий звук проникающего ранения. Шлёпк. Словно тяжёлый камень упал в густую грязь.

Лезвие прошло сквозь мышцы, разорвало ткань, встретило сопротивление рёбер — и сломало их. Не один раз. С серией коротких, сухих щелчков, как ломаются ветки под сапогом, три ребра слева треснули, не выдержав давления. Остриё лезвия, окрашенное теперь в тёмно-багровый цвет, вышло из его спины, пробив куртку и обнажив окровавленный кончик.

Воздух вокруг них взвыл. Не от звука удара, а от вибрации, которая пошла от этого страшного контакта. Казалось, само пространство, и без того напряжённое, задрожало, как натянутая струна, которую дёрнули. Волна этой вибрации побежала по земле, заставляя мелкие камни подпрыгивать и скакать, как бобы на раскалённой сковороде. Пыль в воздухе завихрилась, образовав спиралевидные узоры вокруг их замерших фигур.

Боль была чудовищной. Яркой, белой, разрывающей. Она ударила в мозг