Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Тишина внутри была не мирной. Она была мёртвой. Глухой.

Раньше… раньше в этой тишине всегда был Голос. Не такой, как у других. Спокойный, мудрый, иногда укоризненный, иногда ободряющий. Голос Хоко. Феникса. Даже в самые страшные моменты, даже когда страх парализовал, где-то на самом дне, как тлеющий уголёк, теплилась эта связь. Ощущение, что он не один. Что с ним его сила, его дзампакто, его… партнёр.

Теперь этой связи не было.

Он попытался мысленно, инстинктивно, прислушаться. Как делал тысячи раз перед сложной операцией, в момент медитации, в миг перед активацией шикая. Он искал тот знакомый, тёплый резонанс в груди, ту тихую песню пламени, которая всегда отзывалась на его зов.

«…Хоко?..» — пронеслась в глубине бледная, почти неоформленная мысль, эхо давно утраченной привычки.

В ответ — ничего. Только густая, тяжёлая, беззвучная вата. Как будто кто-то вырвал из его души некий орган восприятия, оставив после себя лишь слепое, глухое пятно.

«Шикай…» — попытался он. Слово было пустым. Команда, которая раньше вызывала прилив силы, трансформацию, крылья из голубого пламени, теперь была лишь набором звуков, не имеющих смысла. Его тело было трансформировано, но не по его воле. Это была пародия, кошмарное искажение того, чем когда-то был его шикай.

«Банкай…» — последняя, отчаянная попытка. Имя, которое он едва успел начать произносить перед тем, как всё рухнуло. Имя, которое висело в его памяти незавершённым, как оборванный крик. Он попытался представить его, вызвать образ, ощущение.

В ответ из глубин его существа поднялась волна… тошноты. Физического, духовного отвращения. Слабая, но ясная. Как будто сама попытка коснуться этой концепции была осквернением для того, во что он превратился. Банкай — высшее единство с дзампакто, пик силы шинигами. То, чем он был, больше не могло иметь с этим ничего общего.

Осознание было не мыслью. Оно было ощущением. Ощущением абсолютного, леденящего одиночества.

Он был один.

Не просто в этих руинах. В самом своём существе. То, что было Масато Шинджи — целитель, лейтенант, ученик, человек, боявшийся смерти и любивший жизнь, — было похоронено под слоями мутации. А то, что осталось — этот голодный, яростный зверь — было пустым сосудом. В нём не было партнёра. Не было связи с силой, которая была частью его души. Была только жажда, способность разрушать и чужая, паразитическая программа, перестраивающая его тело.

Он стоял на территории Пустоты. Не той, откуда приходят Пустые. На территории внутренней пустоты. Потери всего, что делало его кем-то.

Кенпачи, видя, что зверь не двигается, лишь стоит и дышит, издал короткий, хриплый звук — нечто среднее между смешком и откашливанием.

— Ладно, — пробормотал он, медленно выдёргивая меч из земли. — Если не феникс… тогда просто чудовище. Чудовищ тоже можно убивать.

Его голос вернул зверя из кратковременного ступора. Красные точки дёрнулись, снова зафиксировавшись на угрозе. Внутренняя пустота, на мгновение проявившаяся как осознание потери, снова сжалась, превратившись в знакомый, жгучий голод. Голод по силе этого человека перед ним. Голод по тому, чтобы заполнить тишину внутри грохотом его разрушения.

Философии не было. Была только простая арифметика: сила там — голод здесь — нужно взять.

Тишина кончилась. Она длилась ровно столько, чтобы исчезнуть.

Пауза, звеневшая пустотой, была поглощена возвращением грохота. Но грохот этот был иного качества. До этого бой был хаотичной, но всё же осязаемой схваткой — удары, выбросы, столкновения масс. Теперь же само пространство между противниками начало страдать.

Зверь не просто двинулся вперёд. Его тело, до этого замершее в момент внутреннего оцепенения, взвело себя, как гигантскую, перекрученную пружину. Мышцы под бугристой кожей и костяными пластинами сжались до предела, издав тихий, скрипучий звук, будто натягивались стальные тросы. Костяные шипы на спине, уже регенерировавшие, замерцали тусклым, внутренним светом, словно заряжаясь.

И затем пружина разжалась.

Он не прыгнул. Он сорвался. Его отталкивание от земли было настолько резким, настолько чудовищным по силе, что пласт оплавленного камня под его задними лапами не просто треснул — он вздыбился целой волной, которая, поднявшись на полметра, застыла на мгновение в воздухе, а затем рухнула обратно дождём раскалённых осколков. Но само тело зверя уже неслось вперёд.

И воздух перед ним не успевал.

Обычно, когда объект движется с большой скоростью, воздух расступается, обтекая его, создавая звуковую волну и турбулентность. Здесь же скорость была такова, что воздух просто не успевал среагировать. Он не расступался — он рвался. Прямо перед грудью и головой зверя, на самом острие его движения, образовывался кратковременный вакуумный пузырь — область, где давление падало почти до нуля. А сразу за этим пузырём, в его следе, атмосфера, пытаясь мгновенно заполнить пустоту, сходилась с такой силой, что возникала ударная волна. Но не круглая, а тонкая, как лезвие.

Визуально это выглядело так: зверь проносился вперёд, а позади него, по траектории его полёта, в воздухе оставались дрожащие, полупрозрачные «шрамы» — прямые, искривлённые каналы разреженного воздуха, которые светились тусклым синим свечением от ионизации. Они висели в пространстве доли секунды, а затем с резкими, хлопающими звуками, похожими на выстрелы из хлыста, схлопывались, порождая вторичные ударные волны, которые били по руинам, сбивая с них остатки штукатурки и вырывая новые снопы пыли.

Это был уже не просто бой. Это было насилие, наносимое самой физике места.

Кенпачи, видя это, не отступил. Его глаз загорелся. Не азартом, а чем-то более острым, почти научным интересом к новому феномену. Он вскинул меч, готовясь встретить атаку.

Но атака пришла не с фронта.

Когда зверь был уже на полпути, его спина, усеянная шипами, дёрнулась. Это было не движение мышц — это было резкое, судорожное сокращение всей костяной структуры. И шипы… выстрелили. Не все. Шесть или семь из них, самые длинные и острые, оторвались от основы с сухим, хрустящим звуком, похожим на ломающиеся зубья пилы. Они не полетели, как стрелы. Их выбросило с такой чудовищной начальной скоростью, что они превратились в размытые серые линии, которые даже не свистели — они шипели, как раскалённые камни, брошенные в воду.

Они неслись не прямо на Кенпачи, а по дуге, окружая его, летя с разных углов, чтобы ударить с флангов и со спины. Это не было тактикой. Это был инстинктивный охват, попытка окружить добычу сразу со всех сторон, чтобы та не могла увернуться.

Кенпачи отреагировал