Блич: Целитель - Xiaochun Bai

пластины на спине разошлись, как жаберные щели, готовые вобрать в себя волну силы. Он перестал быть охотником за крохами. Он стал ловушкой, ждущей, чтобы в неё попало нечто огромное.

Кенпачи сделал второй шаг.

На этот раз он не просто наступил. Он вдавил ногу в камень. Раздался глухой удар, и под его ступнёй образовалась небольшая воронка. Давление удвоилось. Воздух между ними стал густым, как сироп. Свет от догорающих пожаров дрожал и раздваивался, проходя через эту сжатую область. Казалось, ещё немного — и пространство само по себе начнёт рваться.

И тогда Кенпачи улыбнулся. По-настоящему. Так, как улыбается человек, который прождал чего-то целую вечность и наконец-то дождался. В этой улыбке не было насмешки, нетерпения или злобы. Было чистое, незамутнённое удовлетворение. Удовлетворение мастера, увидевшего перед собой материал, достойный его усилий. Удовлетворение голодного, увидевшего наконец пищу, которая утолит его голод. Он нашел равного. Не по силе, не по технике. По сути. По готовности стереть всё вокруг в пыль ради одного мгновения чистого противоборства.

Никакой команды. Никакого вызова. Никакого слова.

Было только взаимное понимание, переданное через давящее реяцу, через взгляд красных точек в холодный глаз, через улыбку в ответ на немое рычание.

И они бросились.

Не один на другого. Они бросились друг в друга.

Кенпачи исчез с места. Не в смысле скорости — пространство, где он стоял, просто схлопнулось от силы его толчка, оставив после себя кратковременную впадину и клубы взметнувшейся пыли. Он превратился в живой снаряд, в торпеду из плоти, стали и невероятной воли, прочертив в сгущённом воздухе прямую, тёмную полосу искажения.

Зверь не отпрыгнул. Он встретил это движение. Его тело, неуклюжее секунду назад, сжалось в тугой, собранный комок мускулов и кости, и выстрелило навстречу. Его движение не было прямым. Оно было угловатым, резким, как удар скорпиона, с использованием всех четырёх конечностей, от которых отлетели осколки камня.

Расстояние в двадцать метров исчезло за долю мгновения.

Два мира — один, сжатый в кулак дисциплинированной ярости, и другой, разорванный и собранный заново голодной мутацией — сошлись в центре разрушенной улицы.

Глава 48. Битва чудовищ. Часть 1

Переход был не мгновением, а единым, растянувшимся до бесконечности взрывом. Тот миг, когда два сгустка нечеловеческой воли рванулись навстречу, не имел середины. Была только точка отсчёта — и точка соприкосновения.

Атмосфера между ними, уже сжатая до предела двумя противостоящими реяцу, не выдержала. Она не разрядилась громом и не разошлась волной. Она порвалась.

Воздух, эта привычная, невидимая субстанция, в узком коридоре между летящими телами вдруг стал видимым. Он застыл, проявившись как тонкая, дрожащая плёнка, натянутая на невидимый каркас. На этой плёнке, на мгновение отразившей искажённый свет пожаров и тени руин, появилась трещина. Одна, идеально прямая, вертикальная линия. Она не была похожа на трещину в стекле. Она была похожа на разрез. Как будто невидимый скальпель, лезвие которого было острее мысли, провели по самой ткани реальности.

И затем эта плёнка, это проявленное пространство, схлопнулось по линии разреза. Не с хлопком, а с тихим, влажным, безвоздушным чпоком, который был скорее ощущением в костях, чем звуком в ушах. За схлопыванием последовал вакуум — краткий, яростный, сосущий вакуум, который на долю секунды притянул к центру пыль, мелкие осколки и даже языки пламени с ближайших пожаров, вытянув их в тонкие, извивающиеся нити, прежде чем атмосфера с грохотом ринулась заполнять образовавшуюся пустоту.

В этот миг схлопывающегося пространства зверь и Кенпачи встретились.

Не было появления одного перед другим. Было наложение. Зверь, движущийся угловатыми, рваными рывками, и Кенпачи, несущийся как пушечное ядро, оказались в одной точке. Но их тела не столкнулись лоб в лоб. Кенпачи, с его опытом тысяч столкновений, инстинктивно сместил траекторию на сантиметр вправо, подставляя под удар не центр массы, а левое плечо, покрытое слоями духовной брони.

А зверь… зверь не атаковал. Он впился.

Его движение не было ударом в общепринятом смысле. Это было раскрытие. Когда расстояние сократилось до нуля, его правая передняя конечность, до этого полусогнутая и готовящаяся к удару, резко выпрямилась. Но не для того, чтобы нанести рубящий взмах. Кости предплечья, уже настроенные на трансформацию, не стали формировать длинное лезвие. Вместо этого, с серией быстрых, сухих щелчков, словно раскрывающийся складной нож, из кончиков каждого пальца и из ладони выдвинулись короткие, толстые, серповидные когти. И не просто выдвинулись. Они выстрелили вперёд на полметра, превратив всю конечность в нечто среднее между лапой медведя и боевой вилкой.

Эти когти, каждый толщиной в палец и изогнутый как багор, вонзились в плечо Кенпачи. Не в плоть — в его духовную броню, в то невидимое, но невероятно плотное поле реяцу, что сжималось вокруг него. Контакт не вызвал звонка стали. Возникло странное, затяжное шипение, как от раскалённого металла, опущенного в ледяную воду, смешанное с хрустом ломающегося хрусталя. Кончики когтей, встречая чудовищное сопротивление, начали светиться тусклым багровым светом, а от места контакта во все стороны брызнули короткие, ядовито-зелёные искры — осколки разрушаемой духовной энергии.

Кенпачи не остановился. Его инерция была колоссальной. Даже с когтями, впившимися в его защиту, он протаранил зверя, всей массой своего тела врезавшись ему в грудь. Удар был оглушительным. Раздался звук, похожий на удар кувалды по бронированной двери — глухой, металлический, с долгим, гудящим послезвучием. Зверя отбросило назад, его когти, с треском вырываясь из энергетической брони Кенпачи, оставили на ней четыре глубоких, дымящихся борозды, из которых сочился не кровь, а сгустки багрово-чёрного света.

Зверь кувыркнулся в воздухе, перевернулся раз, другой, и тяжело шлёпнулся на землю на спину, проскребя по камню костяными пластинами и оставив за собой рваный след. Давление в его груди, где пришелся удар, было чудовищным. Казалось, все его новые, только что сформированные рёбра треснули разом. Боль была яркой, белой, но странно отдалённой, как будто её испытывало не его тело, а какой-то посторонний прибор.

«Удар… сила… много… энергии…» — пронеслось в туманном сознании, лишённом личных местоимений. И тут же, вслед за болью, пришло ощущение. Не страх. Насыщение. Через те самые когти, через контакт с броней Кенпачи, в его тело влился мощный, грубый поток чужеродной духовной энергии. Это была не чистая сила, а сгусток ярости, боевой воли и чистой, неразбавленной мощи. Она влилась в ту самую внутреннюю пустоту, и та… дрогнула. Не заполнилась,