Блич: Целитель - Xiaochun Bai

прикреплённой шее. Оно упёрлось руками (одна рука была ближе к лапе с растопыренными, костлявыми пальцами, другая ещё сохраняла подобие кисти) в камень и оттолкнулось.

Сначала встали задние конечности. Они тоже были разными — одна нога казалась более прямой, но с вывернутой стопой, другая — с дополнительным суставом ниже колена, что придавало ей вид конечности гиены. Тело приподнялось. Капли липкой жидкости и сгустки слизи стекали с его торса, с шипов, с клочьев волос, всё ещё собранных в грязный хвост, но теперь спутанный с костяными отростками на затылке.

Оно стояло на четырёх конечностях, как зверь. Голова низко опущена, маска почти касалась земли. Красные точки в её глазницах замерли, уставившись в камень прямо перед собой. Из-под маски, через щели в костяной структуре и полуоткрытый рот с неестественно вытянутыми, острыми клыками, вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. Пар от этого дыхания смешивался с холодным воздухом и поднимался слабыми струйками.

И давление внутри нарастало.

Оно чувствовало его как невыносимую полноту. Как если бы его проглотило живое землетрясение, и теперь это землетрясение билось в его грудной клетке, пытаясь вырваться. Энергия, духовная энергия, но извращённая, отравленная, неконтролируемая, копилась и требовала выброса. Это был чистый, нерациональный позыв. Не для атаки. Не для защиты. Просто потому, что так должно было быть. Потому что энергия не могла оставаться внутри. Она должна была выйти. Как крик новорождённого. Как первое дыхание.

Мышцы на его (её? его?) шее и грудине вздулись, стали твёрдыми, как камень. Горло содрогнулось от внутреннего спазма. Костяные пластины на спине разошлись чуть шире, издав скрип, будто открывалась бронированная крышка. Рот открылся шире, чем позволяла человеческая анатомия, нижняя челюсть со щелчком сместилась в сторону, обнажив полный ряд заострённых, неровных зубов.

И оно заревело.

Звук, который вырвался из этого искажённого горла, не был похож ни на что человеческое или даже животное. Он начался как низкий, подземный гул, исходящий из самой груди, — звук, который больше чувствовался телом, чем слышался ушами. Затем гул поднялся вверх, превратился в рвущийся, хриплый рёв, полный боли, ярости и чистой, неоформленной силы. Он был настолько громким, что камень под его лапами затрещал, а мелкие осколки щебня заплясали на месте. Воздух вокруг его головы заколебался видимой рябью.

Но это был не просто звук.

Вместе с рёвом, из его разверстого рта, из всех щелей в растущей маске, из пор на костяных пластинах, хлынул поток. Не слюна, не гной. Плотная, видимая волна духовной энергии — рэяцу. Она была окрашена в грязные, больные цвета — тускло-бирюзовый, гнилостно-оранжевый, с проблесками кроваво-красного. Эта волна не была сфокусирована. Она била веером, широким, сокрушительным конусом, в сторону, противоположную от Кенпачи — просто потому, что так вышло.

Энергия ударила в груду обломков на краю кратера. Не было взрыва в привычном смысле. Было исчезновение. Камни, древесина, металлические скобы — всё, чего коснулся этот поток, не разлетелось на куски. Оно рассыпалось, распылилось, обратилось в тончайшую, раскалённую пыль, которая тут же была унесена ударной волной. На месте груды осталась гладкая, оплавленная впадина, дно которой светилось тусклым оранжевым свечением, как тлеющий шлак.

Рёв продолжался, набирая силу. Зверь запрокинул голову, направляя поток энергии в небо. Столб искажённого рэяцу, шириной в несколько метров, ударил в низкие, дымные облака. Они не рассеялись — они заклубились, закрутились в гигантскую, грязную воронку. Воздух наполнился электрическим треском. По краям энергетического столба плясали короткие, ядовито-зелёные молнии. Свет от этого выброса озарил всю округу зловещим, пульсирующим сиянием, отбрасывая на руины длинные, прыгающие тени.

И в этот момент, шагах в тридцати от эпицентра этого хаоса, стоял Кенпачи Зараки.

Он не ушёл далеко. Разочарование заставило его отступить, но не покинуть место возможного зрелища окончательно. Его лицо, ещё недавно искажённое скукой, стало внимательным, как у хищника, уловившего новый, незнакомый запах.

Когда раздался рёв и пошла волна энергии, сносящая обломки, Кенпачи не отпрыгнул. Он даже не прикрылся. Он просто вдохнул. Полной грудью. Воздух, наполненный разрядами чужеродной энергии и запахом озона и палёной плоти, вошёл в его лёгкие, и он уловил в нём новый оттенок. Не страх. Не слабость. Угрозу. Настоящую, чистую, смертоносную угрозу.

И он впервые за долгое, долгое время почувствовал.

Ощущение было мимолётным, но кристально ясным. Оно прошло не через разум, а через чистейший боевой инстинкт, отточенный тысячами схваток. Инстинкт сказал ему: если этот сгусток искажённой энергии, этот ревущий зверь, выберет тебя следующей целью, если этот поток рэяцу, способный испарять камень, ударит не в груду щебня, а прямо в голову, в незащищённый череп… ты умрёшь. Не получишь рану. Не будешь отброшен. Умрёшь. На месте. Окончательно.

И это осознание… было прекрасным.

Его ухмылка, до этого вялая, начала медленно расползаться по лицу. Не та безумная, радостная гримаса, что была во время боя. Более… благоговейная. Глаза его расширились. В единственном видимом глазу вспыхнул не просто азарт, а глубокое, почти религиозное восторг. Это был восторг коллекционера, нашедшего наконец недостающий, уникальный экспонат. Восторг альпиниста, увидевшего перед собой самую неприступную, самую смертоносную вершину.

Он не сделал ни шага вперёд. Не поднял свой меч в боевую стойку. Он просто стоял, впитывая в себя этот момент, этот звук, эту демонстрацию абсолютной, неконтролируемой мощи. Его тело, всегда жаждущее битвы, было расслаблено. Он ждал. С бесконечным терпением охотника, знающего, что дичь уже в капкане и осталось лишь дать ей понять это.

Контраст был поразительным, сюрреалистичным. В центре — клубящийся вихрь боли, мутации и слепой ярости, существо, которое только что родилось в агонии и теперь кричало миру о своём существовании, не понимая даже, кто или что оно такое. На периферии — человек. Спокойный, улыбающийся, с лицом, озарённым отблесками чужого безумия. Человек, для которого этот вопль агонии был самой прекрасной музыкой, а обещание смерти — самым дорогим подарком.

Рёв зверя начал стихать, переходя в хриплое, булькающее завывание. Столб энергии в небе дрогнул и рассыпался на миллионы искр, которые угасли, не долетев до земли. Зверь опустил голову, его маска снова была направлена в землю. Из пасти капала густая, светящаяся слюна. Красные точки в глазницах метались, сканируя округу. Они скользнули по фигуре Кенпачи, задержались на ней на долю секунды.

Кенпачи встретил этот бездушный взгляд. Его улыбка стала ещё шире, почти по-дружески.

— Ну вот, — произнёс он тихо, почти ласково, и его голос был полон одобрения. — Так-то