Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Этот выстрел не был атакой. Это был симптом. Первый, неловкий, разрушительный чих нового организма. Мир вокруг — руины, оплавленные камни, дымящаяся дыра в здании — был свидетельством одного: то, что раньше было Масато Шинджи, фениксом, целителем, мастером точного контроля, больше не существовало. На его месте было нечто, что могло лишь поглощать энергию окружающего мира и выплёскивать её обратно в виде сырого, слепого уничтожения. Это был не воин. Это было стихийное бедствие на четырёх лапах. И оно только что объявило о своём пробуждении.

Тишина после выстрела Серо была оглушительной. Но не абсолютной. Её наполняли новые звуки: тихое потрескивание остывающего камня вокруг оплавленного кратера от луча, шорох осыпающейся пыли с разрушенных фасадов, далёкий, приглушённый гул обрушения где-то в глубине прошитого насквозь здания. Воздух, наполненный гарью, пылью и электрическим послевкусием высвобожденной энергии, был тяжёлым для дыхания, но зверь, казалось, не замечал этого. Его лёгкие, перестроенные, с расширенными, жёсткими альвеолами, втягивали эту отравленную смесь с равнодушной эффективностью.

Красные точки в маске, немного притухшие после выброса, снова загорелись ровным, неумолимым светом. Давление внутри спало, но его место заняло нечто иное. Не боль. Не усталость. Пустота. Физическое, навязчивое ощущение незаполненности. Как будто после бурного извержения желудок оставался пустым, и эта пустота становилась новым источником дискомфорта, более тонким, но столь же настоятельным.

Эта пустота не была эмоциональной. Она была энергетической, метаболической. Организм, перестроенный для поглощения и выброса чудовищных объёмов духовной энергии, ощущал её недостаток. Окружающий мир — разрушенный, но всё ещё насыщенный остаточным реяцу от боя, от разрушений, от самого присутствия могущественных существ — был полон «пищи». И тело зверя начинало хотеть её.

«Тихо… холодно… внутри… пусто…» — плавали в его сознании обрывки ощущений. «Вон там… тепло… дрожит…» Красные точки скользнули по груде тёплых ещё обломков, по дымящейся дыре в здании, по самому воздуху, в котором висели микроволокна рассеянной духовной энергии.

Голод не был осознанным желанием. Это был глубокий, позвоночный позыв. Инстинкт, более базовый, чем потребность в дыхании. Он начинался где-то в центре груди, в том месте, где раньше была связь с дзампакто, и расползался по всему телу, заставляя каждый мускул, каждую кость, каждый нарост жадно впитывать рассеянные вибрации из воздуха.

И это чувство, это всасывающее ощущение пустоты, стало двигателем.

Зверь пошевелился. Сначала просто перенёс вес с одной передней лапы на другую. Камень под когтями проскрипел. Потом задние конечности, неуклюжие и асимметричные, напряглись. Мышцы на бёдрах, покрытые бугристыми наростами и проступающими костяными пластинами, вздулись.

Он не встал как человек, распрямляя спину. Он поднялся рывком, как разгибающаяся пружина. Движение было резким, некоординированным. Его тело, лишённое привычного центрирования человеческого скелета, качнулось вперёд, и он едва удержал равновесие, широко расставив лапы и уперев одну руку-лапу в землю. Он оказался в полуприседе, на трёх точках опоры, голова в тяжёлой маске низко опущена, красные точки уставлены в землю перед собой.

Это была не стойка воина. Это была поза хищника перед броском. Но в ней не было грации кошки или волка. Была неуклюжая, могущественная грубость медведя, смешанная с судорожной готовностью насекомого.

Именно в этот момент что-то сдвинулось в его периферийном «зрении» — не визуальном, а том, что воспринимало колебания духовной энергии. В стороне, за пределами основного поля разрушений, в тени полуобвалившейся стены, он уловил слабое, но чистое скопление реяцу. Оно было небольшим, как тлеющий уголёк в пепле, но оно было… нетронутым. Не смешанным с хаосом битвы. Не распылённым. Цельным. Возможно, это был какой-то артефакт, забытый в руинах, или слабый след чьего-то недавнего присутствия. Для его голода это был луч света в темноте.

Без мысли, без плана, им овладел единый импульс: «Взять. Впитать.»

Его тело дёрнулось вперёд. Но движение было странным, сбивающим с толку. Сначала он сделал шаг, похожий на человеческий — правой передней конечностью, ещё сохранявшей подобие руки. Но шаг получился слишком длинным, неуклюжим, и корпус завалился вперёд. Инстинктивно, чтобы не упасть, он оттолкнулся задней лапой, и это уже было движение зверя — мощный толчок, от которого тело рванулось рывком, а спина выгнулась дугой. Он пролетел пару метров и приземлился уже на все четыре конечности, но приземление было жёстким, без амортизации, с глухим ударом костяных пластин о камень.

Он замер на мгновение, сбитый с толку собственными движениями. В его моторной памяти, в мышечных волокнах, сохранились отпечатки разных существ. Шаги шинигами, отточенные годами тренировок Уноханы. Плавные, бесшумные движения целителя, несущего помощь. Агрессивные, резкие рывки зверя, которым он становился в бою. И теперь — новая, чужая механика тела пустого-мутанта, с изменённым центром тяжести, с лишними суставами, с костяным экзоскелетом. Все эти шаблоны конфликтовали, накладывались друг на друга, создавая хаотичную, роботическую походку.

Красные точки снова зафиксировались на цели — слабом источнике энергии в тени. Голод подтолкнул снова. Он сделал ещё один рывок. На этот раз, когда его тело понеслось вперёд, правая рука-лапа, вытянутая для равновесия, сама собой изменилась. Это не было сознательным решением. Это была реакция тела на потребность. Кости предплечья, уже утолщённые и деформированные, с коротким, сухим хрустом вытянулись. Они не просто удлинились — они перестроились, сплющились, заострились. Кожа и мышечная ткань, уже атрофированные и пронизанные чужеродными структурами, натянулись, как оболочка сосиски, а затем порвались у кончика, обнажив белый, шершавый костяной клинок длиной почти в метр. Он был кривым, с зазубринами, как гигантский коготь или обломок меча, выросший прямо из тела.

Зверь, не задумываясь, махнул этим импровизированным лезвием в сторону тени, где была цель, как бы расчищая путь. Клинок, движимый чудовищной силой мускулов, прочертил в воздухе свистящую дугу и врезался в каменную кладку стены, за которой прятался источник.

Удар был не для разрушения преграды, а просто побочным эффектом движения. Но силы было достаточно. Камень не раскололся — он вздыбился. Блоки размером с голову человека вывернуло из стены, как зубы из дёсен. Они полетели в стороны, с грохотом разбиваясь о землю. Образовался ещё один пролом. Из-за стены не вырвался поток энергии, не вспыхнул свет. Просто исчезла слабая, чистая вибрация, которую он чувствовал. Возможно, источник был уничтожен. Возможно, просто перемешался с общим хаосом.

Но ощущение было важнее. В момент контакта костяного клинка с камнём, через структуру кости и