Блич: Целитель - Xiaochun Bai

плоти, зверь почувствовал лёгкий, едва уловимый толчок — крошечную порцию чужой, встревоженной духовной энергии, выбитой из камня при разрушении. Она впиталась в его тело, как капля воды в сухую губку. Пустота внутри слегка… дрогнула. Не заполнилась, но её острые края чуть притупились.

Это было хорошо.

Красные точки в маске замерли на разрушенной стене. Зверь выдернул костяной клинок из щебня. С хрустом, похожим на скрежет наждака по камню, кость начала укорачиваться, втягиваясь обратно в предплечье, оставляя после себя рваную, сочащуюся ранку, которая тут же начала стягиваться, покрываясь тонкой, перламутровой плёнкой нового нароста.

Он больше не колебался. Шаблоны движений — шинигами, зверя, человека — всё ещё боролись, создавая неуклюжие, рваные движения. Но теперь ими управлял единый, ясный импульс: Голод. Впитать. Взять энергию. А для этого нужно было двигаться, разрушать, касаться мира, выпускать силу и тут же поглощать её обратные толчки, вибрации, обломки.

Он сделал ещё шаг-рывок. На этот раз его нога, наступая, впилась когтями в камень с такой силой, что от места контакта во все стороны побежали трещины. Воздух вокруг его тела начал трескаться. Не в буквальном смысле. Это был эффект от его собственного, дикого, неконтролируемого реяцу, которое теперь постоянно сочилось из него, как радиация. Оно давило на реальность, искажало свет, заставляло мелкие камни вибрировать и подпрыгивать на месте. Пространство вокруг него на радиус в несколько метров стало мутным, дрожащим, как воздух над раскалённым асфальтом. В этой зоне всё теряло чёткость, звуки приглушались, а слабые источники духовной энергии начинали флуктуировать, притягиваясь к нему, как железные опилки к магниту.

Зверь двинулся дальше в руины, оставляя за собой след из трещин, вмятин и этого дрожащего, жадно впитывающего всё поле искажённой реальности. Его движения были клоунскими и ужасающими одновременно — смесь неловкости новорождённого жеребёнка и неумолимой, разрушительной силы бульдозера. Он не знал, куда идёт. Он шёл туда, где чуял тепло, вибрацию, пищу. Шёл, чтобы утолить голод, который был теперь его единственным законом.

Руины стали охотничьими угодьями. Зверь двигался вперёд рваными, но неуклонными зигзагами, ведомый призрачными всполохами духовного тепла. Его костяные когти оставляли на оплавленном камне глубокие, шершавые борозды. Дыхание, хриплое и влажное, вырывалось из-под маски клубами пара, смешиваясь с пылью, которую поднимало его дрожащее, искажающее пространство реяцу. Каждый его шаг, каждое движение неуклюже перестраивающейся конечности сопровождалось сухим шелестом скользящих друг о друга костяных пластин, тихим бульканьем жидкостей в перестроенных тканях.

Он остановился у груды обгоревших балок. Под ними чудилось слабое, тлеющее пятно — остатки защитного кидо, возможно, оставленного каким-то шинигами до боя и теперь медленно распадающегося. Красные точки замерли. Голод, вежливый и настойчивый, подтолкнул его. Он поднял правую переднюю лапу. Кости предплечья снова заскрипели, начав удлиняться и сплющиваться в лезвие, готовое разворотить груду и добраться до энергии.

Именно в этот момент он почувствовал.

Это было не тепло и не вибрация. Это было давление. Совершенно иного рода. Не внутреннее, распирающее, а внешнее. Оно пришло не спереди, не сбоку, а отовсюду сразу. Как будто само небо над Сейрейтеем вдруг стало тяжелее и опустилось на пару метров.

Воздух вокруг него, уже дрожащий от его собственной энергии, вдруг застыл. Пыль, висевшая в воздухе, перестала плавно опускаться и зависла, как в янтаре. Звуки — потрескивание, шорох, далёкие обвалы — резко притихли, будто кто-то накрыл мир толстым, звуконепроницаемым колпаком. Давление было не просто физическим. Оно было духовным, настолько концентрированным, плотным и тяжёлым, что его можно было почти пощупать языком — вкус железа, озона и чистой, неразбавленной мощи.

Давление сфокусировалось. Оно шло сзади.

Зверь медленно, с противным скрежетом в шейных позвонках, повернул свою тяжёлую, маскированную голову.

Кенпачи Зараки стоял в двадцати метрах от него. Он не крался. Не принимал боевую стойку. Он просто стоял. Но его стойка говорила сама за себя. Ноги были широко расставлены, почти как у зверя, корпус слегка наклонён вперёд, словно он опирался на невидимую стену из собственного реяцу. Его меч был опущен, остриём касаясь земли, но от этого он не выглядел менее опасным. Напротив, это выглядело как намеренное пренебрежение, как демонстрация того, что для того, что предстоит, даже меч не сразу понадобится.

И улыбка. Она не была прежней — дикой, радостной, жадной. Она была… сосредоточенной. Губы растянуты, обнажая зубы, но в уголках рта не было прежнего безумия. Была ледяная, хищная ясность. Его единственный глаз был прищурен, и в нём горел не огонь азарта, а холодное пламя абсолютной решимости. Он смотрел не на зверя как на игрушку. Он смотрел на него как на цель. На единственную точку во всём мироздании, которая сейчас имела значение.

Он сделал шаг вперёд.

Не рывок. Не прыжок. Обычный, тяжёлый шаг. Его сандалия с глухим стуком опустилась на камень. Но от этого шага земля под ним не просто дрогнула. Она… прогнулась. Неглубоко, на пару сантиметров, но этого было достаточно, чтобы от точки контакта во все стороны, с сухим треском, побежали трещины, гораздо более глубокие и зловещие, чем те, что оставлял зверь. Воздух вокруг тела Кенпачи закипел видимым маревом. Он не испускал энергию, как зверь. Он сжимал её вокруг себя, создавая область такого невероятного гравитационного притяжения, что свет вокруг него искажался, делая его контуры размытыми, а сам он казался больше, массивнее, чем был на самом деле.

Его реяцу, всегда чудовищное, теперь было сконцентрировано в стальной кулак, готовый обрушиться. Оно давило на зверя, на его собственное дикое поле, пытаясь его сломать, сжать, подчинить. Воздух вокруг маскированного существа начал не просто дрожать — он трещать, как тонкий лёд под тяжестью. Мелкие камешки на земле начали подпрыгивать и сталкиваться друг с другом, как будто их трясло в невидимом сите. От самого тела зверя начал подниматься лёгкий, зловещий пар — не от жара, а от того, что его собственная энергия, встретив непреодолимое давление, начинала «испаряться», рассеиваться в панике.

Зверь отреагировал инстинктивно. Голод, интерес к балкам мгновенно испарились, замещённый примитивным, всепоглощающим сигналом: УГРОЗА. Красные точки в маске сузились до булавочных уколов, зафиксировавшись на фигуре Кенпачи. Внутренняя пустота забыла о тонких вибрациях. Теперь она жаждала только одного — энергии этого невероятного давления. Энергии, которой можно было насытиться. Если её поглотить… пустота исчезнет надолго. Возможно, навсегда.

Он издал низкое, гортанное рычание. Звук был полон не ярости, а нетерпения, похотливого ожидания пиршества. Его тело напряглось, костяные