Блич: Целитель - Xiaochun Bai

вытянувшуюся руку-лезвие, новый шип на ней, гребень на спине, неестественно изогнутую ногу. Его ухмылка, никогда не покидавшая лицо полностью, на мгновение сползла, уступив место выражению… расчёта. Холодного, безэмоционального анализа угрозы.

Удар, который только что парировал его меч, пришёлся не по центру. Если бы зверь, с его новой, удлинённой конечностью, сместил траекторию на несколько градусов вверх, в сторону его головы… Если бы тот новый шип на руке, возникший уже в момент столкновения, оказался на линии атаки…

Мысль была не страшной. Она была констатацией факта, ясной, как уравнение.

Зверь, чувствуя, что захват удался, рванул на себя. Мышцы его перестроенной руки, вздувшиеся буграми под кожей и костяными пластинами, напряглись с силой, способной вырвать с корнем дерево. Он пытался не отобрать меч, а сломать его, или хотя бы вырвать из рук Кенпачи, чтобы лишить его оружия, этой концентрированной сгустка силы, и поглотить её.

Кенпачи не сопротивлялся рывку. Наоборот, он поддался ему. Но не так, как ожидал зверь. Он позволил мечу проскользнуть в костяных тисках на несколько сантиметров, меняя угол, а затем, используя инерцию рывка зверя и собственную чудовищную силу, повернул запястье.

Лезвие, зажатое, но не обездвиженное, провернулось внутри костяной хватки. Зазубренные края меча встретились с внутренней поверхностью когтей. Раздался звук, похожий на скрежет гигантской пилы по граниту. От точки контакта посыпался мелкий костяной порошок, смешанный с искрами стального трения.

И Кенпачи, наконец, произнёс слова. Не крик. Не рык. Спокойный, размеренный комментарий, обращённый больше к самому себе, чем к противнику. Его голос прорвался сквозь грохот борьбы, низкий и ясный:

— Если бы ты… сместил удар выше… — он сделал короткую паузу, напрягая мышцы, чтобы удержать контроль над мечом, — …в висок… я бы, наверное… умер.

В этих словах не было страха. Не было бравады. Было честное, почти уважительное признание факта. Как инженер, констатирующий, что если бы трещина в балке прошла на сантиметр иначе, мост бы рухнул. Он впервые за долгое время говорил не об удовольствии, не об азарте, а о реальной угрозе. И в этом признании было больше уважения, чем во всех его прежних диких воплях восторга.

Это осознание, эта холодная констатация смертельной опасности, казалось, на мгновение заставило его единственный глаз загореться новым, ледяным светом. Не азартом игрока, а сосредоточенностью сапёра, разминирующего бомбу, которая может разорваться от одного неверного движения.

Зверь, не понимающий слов, но чувствующий изменение в давлении, в намерении противника, ответил не речью. Он ответил действием. Понимая, что вырвать меч не получается, он отпустил захват. Костяные когти разжались с той же внезапностью, с какой сомкнулись. Одновременно его удлинённая рука, всё ещё занесённая, не стала отводиться назад для нового удара. Вместо этого, новый шип, выросший на ней выше «кисти», с резким, хлёстким движением всего плеча, рванулся вперёд, нанося укол прямо в грудь Кенпачи, в обход заблокированного меча.

Антианатомия порождала анти-тактику. Не логику воина, а хаотичную, непредсказуемую агрессию существа, чьё тело могло в любой момент вырастить новое оружие из любой своей части.

Резкий, хлёсткий укол шипа, выросшего на удлинённой руке зверя, достиг цели. Но не тела. Кончик костяного отростка, способный пробить камень, встретил на пути к груди Кенпачи невидимую, но непробиваемую стену — слой духовной энергии, сжатой вокруг капитана до плотности алмаза. Раздался короткий, высокий визг, будто гвоздь провели по стеклу, и кончик шипа раскрошился, разлетевшись облачком белой пыли.

Но импульс атаки не иссяк. Он передался дальше, по всей цепи движений. Зверь, не пытаясь вновь захватить меч, чьё лезвие теперь было свободно, использовал инерцию провалившегося удара. Его тело, всё ещё пребывающее в состоянии непрерывной мутационной готовности, совершило движение, невозможное для любого живого существа с фиксированным скелетом.

Его левая задняя лапа, с её новым, дополнительным суставом, резко согнулась под немыслимым углом, а затем, как отжатая пружина, выпрямилась, но не вниз, для отталкивания, а вбок. Одновременно правая передняя конечность, с раскрошенным шипом, резко сократилась, кости с хрустом втянулись обратно, уменьшая длину. Это создало безумный, вращающийся момент. Его тело, похожее на спутанный клубок мускулов, костей и брони, закрутилось вокруг своей оси, подобно волчку, но волчку с торчащими во все стороны шипами и когтями.

Это не было техникой. Это была буря из плоти и кости.

Кенпачи, только что блокировавший укол, увидел, как масса клыков, шипов и костяных пластин, испускающая сгустки пара и светящейся слизи, обрушивается на него вращающимся вихрем. Он не стал отступать. Его ступни глубже вжались в камень, и он встретил этот хаотичный шквал простейшим, но невероятно мощным движением — горизонтальным размашистым взмахом меча на уровне своего пояса.

Клинок встретил вращающееся тело.

Звука удара в привычном понимании не было. Был продолжительный, скрежещущий визг, как будто гигантская циркулярная пила врезалась в гранитную глыбу. От точки контакта во все стороны полетели не искры, а целые веера осколков — костяных щепок, кусочков застывшей слизи, обрывков ткани и снопы коротких, багровых молний — сгустков высекаемой духовной энергии. Зверь, чьё вращение было грубо прервано, отлетел в сторону, как волчок, которого пнули сапогом. Он врезался в то, что осталось от стены ближайшего полуразрушенного здания.

Стена не выдержала. Она не просто рухнула. Она разлетелась. Блоки тёмного камня, некоторые размером с телегу, были вырваны из кладки и отброшены на десятки метров, как щепки от взрыва. Они крутились в воздухе, с грохотом обрушиваясь на другие руины, вызывая новые обвалы. Облако пыли взметнулось вверх, скрывая точку удара.

Но бой не прервался. Он даже не замедлился.

Из клубящегося облака пыли, ещё до того как осколки камня упали на землю, вырвался сгусток света. Не луч, а рваный, клокочущий шар того самого нестабильного Серо, окрашенного в ядовитые цвета. Он пронёсся в сторону Кенпачи, не целясь, просто выпущенный в направлении последней известной угрозы. Пролетая, он задел угол ещё уцелевшей каменной арки. Камень не испарился на этот раз — он расплавился. Под чудовищной температурой, исходящей от сгустка, твёрдая порода повела себя как воск. Край арки оплыл, потек вниз густыми, светящимися оранжевым потоком, который, падая на землю, застывал в причудливые, стекловидные сталактиты. Воздух над траекторией Серо закипел, искажаясь, и в нём поплыли радужные марева, как над раскалённой пустыней.

Кенпачи, уже двигавшийся вперёд, даже не стал уворачиваться. Он махнул мечом, как бейсболист битой. Плоская сторона его меча встретила летящий сгусток энергии. Раздался не взрыв, а глухой, сосущий