Блич: Целитель - Xiaochun Bai

почти машинально. Его тело, не сходя с места, совершило серию коротких, резких движений. Меч Зараки описал быструю дугу, сбив два шипа, летящих слева. Правой рукой, сжатой в кулак, он ударил в сторону, как молот, разбив третий шип в облако костяной пыли прямо перед своим лицом. Он присел, и четвёртый шип пролетел над его головой, вонзившись в стену позади с таким звуком, будто в бетон вбили костыль отбойного молотка.

Но пятый и шестой шипы пришли почти одновременно, под углом, который он не мог парировать, не сдвинувшись с места. Один — в бок, на уровне печени. Другой — в шею, чуть ниже уха.

И тогда Кенпачи сделал то, чего почти никогда не делал. Он не подставил под удар свой корпус, полагаясь на броню и плотность своих мышц. Он уклонился.

Это было не большое, уворачивающее движение. Это был сдвиг. Микроскопический наклон головы вправо. Плечо, держащее меч, чуть подано вперёд, чтобы прикрыть бок.

Шип, летящий в шею, пролетел в сантиметре от его кожи. Он почувствовал на щеке резкий, холодный ветерок от его прохождения и едкий запах озона, который всегда сопровождал движения зверя. Шип врезался в землю у его ног, углубившись в камень почти на полметра и оставшись торчать, как надгробный памятник.

Другой шип ударил его не в мягкий бок, а в верхнюю часть предплечья, которую он подставил. Кость встретила кость — вернее, костяной шип встретил невероятно плотные мышцы и духовную броню. Шип раскрошился, но его остриё, пробив броню, всё же вонзилось в плоть на пару сантиметров, оставив глубокую, рваную колотую рану, из которой хлынула тёмная кровь.

И Кенпачи… рассмеялся.

Это был не прежний дикий, радостный хохот. Это был короткий, отрывистый, почти восхищённый смешок. Смешок человека, который только что ощутил, как смерть прошла в сантиметре от его сонной артерии, и нашел это… забавным. Почётным. Его глаз сиял.

— Ага… — выдохнул он, глядя на торчащий из предплечья обломок шипа, будто на интересный сувенир. — Вот это уже… опасно.

А зверь, тем временем, завершал свою атаку. Пока шипы летели, он сам достиг Кенпачи. Его правая передняя конечность, которая в полёте снова трансформировалась, на этот раз не в коготь или молот, а в нечто тонкое, прямое и невероятно длинное — костяное лезвие, почти как рапира, но изогнутое и зазубренное, как шило гигантского насекомого. Это лезвие, выросшее из его руки, рванулось вперёд в молниеносном, почти невидимом уколе, цель — глаз Кенпачи.

Капитан, всё ещё усмехаясь, едва успел отклонить голову. Лезвие прошло так близко, что остриё задело край его повязки на левом глазу, разрезав ткань и оставив тонкую, кровоточащую царапину на коже под ней. Воздух, разорванный движением лезвия, с хлопком схлопнулся прямо у его виска, отдаваясь в ухе глухим ударом.

Зверь приземлился за спиной Кенпачи, развернувшись на месте с неестественной ловкостью, которую ему дали его перестроенные суставы. Он стоял, его костяное лезвие всё ещё было вытянуто, с него капала тёмная жидкость — смесь его собственных соков и, возможно, капель крови Кенпачи с кончика. Его дыхание было нечеловеческим — не просто тяжёлым, а рваным, прерывистым, с хрипами и бульканьем где-то глубоко в груди. Из-под маски, через щели в кости, вырывались короткие клубы пара. Он был безмолвен. Ни рыка, ни шипения. Только это хриплое, неровное дыхание и два красных, немигающих огонька, направленных на спину капитана.

Кенпачи медленно повернулся к нему, выдёргивая обломок шипа из предплечья с влажным, скрипучим звуком. Он бросил окровавленный осколок кости на землю.

— Ну вот, — сказал он, и его голос снова был полон того же странного восхищения. — Почти получилось. Почти.

Контраст был оглушительным. С одной стороны — существо, воплощающее безмолвный, механистический ужас, дышащее, как сломанный паровой котёл. С другой — человек, смеющийся над собственной едва избегнутой гибелью, с лицом, сияющим от предвкушения следующего, ещё более опасного мгновения. Воздух вокруг них был исполосован схлопывающимися шрамами-канавами, земля усеяна новыми воронками и торчащими обломками. И в центре этого ада два монстра готовились снова броситься друг на друга, потому что для одного это был единственный способ существования, а для другого — единственный смысл жизни.

Тишина после слов Кенпачи длилась ровно два удара сердца. Два тяжёлых, гулких удара, отдававшихся в раскалённом камне под ногами. Пар от дыхания зверя клубился в холодном воздухе, смешиваясь с дымом и пылью, создавая вокруг его маски мимолётные, призрачные ореолы. Красные точки не дрожали, не метались. Они были прикованы к фигуре капитана с интенсивностью хищника, который вычислил дистанцию, взвесил силу и теперь выбирал момент для решающего броска.

Внутри зверя, в той части, где когда-то жил аналитический ум Масато Шинджи, работало нечто иное. Не мышление, а процесс. Подсознательный, безостановочный анализ потока данных: давление реяцу противника, микро-сдвиги его веса, глубина ран, скорость регенерации, остаточное тепло в воздухе от предыдущих выбросов. Это была не тактика. Это была оптимизация. Как алгоритм, перебирающий варианты, чтобы найти самый эффективный способ сломать преграду. И алгоритм этот, подпитываемый голодом и чуждой логикой мутации, только что получил новый набор данных: уклонение. Противник может уворачиваться. Значит, атака должна быть быстрее. Или… иной.

Кенпачи стоял, перекатывая рукоять своего меча в ладони, ощущая липкую кровь на пальцах. Его рана на предплечье уже перестала обильно кровоточить. Но боль была ясным, знакомым сигналом. Сигналом того, что игра перешла на новый уровень. Его глаз скользнул по зверю, отмечая мельчайшие детали: как напряглись сухожилия на его неестественно изогнутых ногах, как слегка приподнялись костяные пластины на спине, готовые выстрелить новыми шипами, как замерла вытянутая в лезвие правая рука, её кончик дрожал с частотой, недоступной человеческим мускулам.

— Ну же, — прошептал Кенпачи, и в шёпоте слышалось нетерпение, смешанное с предвкушением. — Покажи, что у тебя ещё осталось.

Зверь ответил движением.

Но это не был прыжок. Не рывок в привычном понимании шинигами, использующего шунпо — мгновенное перемещение, основанное на взрывном выбросе духовной энергии. Его тело даже не сгруппировалось для толчка.

Он просто исчез с места.

И появился прямо перед Кенпачи.

Между этими двумя состояниями не было промежуточной фазы. Не было размытого силуэта, не было следа из духовных частиц. Было только: вот он стоял в десяти шагах, застывший, парящий в собственном облаке пара. А вот он уже здесь, его костяное лезвие уже на полпути к горлу Кенпачи, а его маска находится в