Блич: Целитель - Xiaochun Bai

что окружало конечность зверя, пытаясь сжать, раздавить источник силы, а не саму конечность. Мышцы на его руках, шее, торсе вздулись до невероятных размеров, каждый рельеф, каждый шрам стали глубокими, как каньоны. Кожа натянулась до прозрачности, под ней пульсировали налитые кровью сосуды.

И его рука — та самая, что держала меч и сдерживала смертоносное лезвие, — дрожала.

Это была не дрожь слабости. Не предательское биение измотанных мускулов. Это была мелкая, высокочастотная вибрация, исходящая из самых глубин его существа. Вибрация восторга, доведённого до предела, до точки, где физическое тело уже не могло её сдержать. Каждая нервная клетка, каждая мышечная фибра кричала от перегрузки — не боли, а экстаза. Он стоял на острие, на самой грани, где следующее усилие могло сломать кость, порвать связку, но и следующее ощущение могло быть ярче, острее, настоящее, чем всё, что он испытывал за последние столетия. Его единственный глаз был закатан под веко, на лице застыла гримаса, в которой не было ни улыбки, ни ярости — только чистая, нефильтрованная интенсивность переживания.

Зверь, зажатый в этой статичной, дрожащей схватке, не чувствовал восторга. Он чувствовал пресс. Огромное, всесокрушающее давление со всех сторон. Его костяное лезвие было зажато. Его левая рука-молот была скована в тисках чужой хватки. Тело Кенпачи, его духовная броня, его сама воля были как скала, о которую билась волна его ярости. Внутренний голод, до этого подпитываемый каждым столкновением, теперь бушевал впустую. Он требовал энергии, насыщения, разрушения, но не мог его получить. Давление снаружи давило на давление изнутри.

И это рождало новый вид боли. Не физической — та была привычным фоном. Это была боль фрустрации. Боль невыполнимого желания. Желания поглотить, сломать, уничтожить то, что было прямо перед ним, и невозможности это сделать. Это чувство, примитивное и всеобъемлющее, переполнило его.

«СЛОМАТЬ ДАЙ СЛОМАТЬ ДАЙ ДАЙ СИЛУ ВСЮ ЗАБРАТЬ ВЗЯТЬ НЕ МОГУ ДАЙ» — бессвязный, неоформленный вопль метнулся в его сознании, не находя выхода.

Его тело ответило на это невыносимое напряжение так, как могло. Его позвоночник, уже выгнутый от постоянной готовности к броску, начал выгибаться ещё сильнее. Костяные пластины на спине заскрипели, смещаясь друг относительно друга. Позвонки, один за другим, с сухими, отчётливыми щелчками, начали смещаться за пределы анатомической нормы. Сначала в грудном отделе — рёбра затрещали, протестуя. Потом в поясничном. Зверь не пытался вырваться назад. Он выгибался назад, как лук, тетиву которого тянули с обеих сторон, пытаясь разорвать.

Звук был ужасающим. Хруст ломающейся под давлением древесины, смешанный с влажным скрипом растягиваемых сухожилий и хлюпаньем смещающихся внутренних органов. Его голова в тяжёлой маске запрокинулась так далеко, что красные точки на мгновение уставились в задымленное, багровое от пожаров небо. Из-под маски, из перекошенного, неестественно растянутого рта, вырвался поток густой, светящейся слюны, которая, падая, прожигала дыры в его собственной груди.

И тогда, из этого максимально выгнутого, почти разрывающегося состояния, он издал звук.

Это не был рев. Не вой. Это был рёв самой боли, фрустрации и невыплаченной ярости, пропущенный через искажённый духовный резонатор его мутировавшего тела.

Звук начался как низкий, подземный гул, исходящий не из горла, а из всей его грудной клетки, из каждой кости, каждого нароста. Затем он поднялся, превратившись в пронзительный, раздирающий визг, который заставлял содрогаться даже камни. И на пике этот визг лопнул, перейдя в сплошной, катящийся гром, который был не просто звуковой волной.

Это был разрыв.

Воздух вокруг зверя, и без того напряжённый до предела, не выдержал. Он не сжался и не разошёлся волной. Он треснул. Как стекло. Визуально это выглядело так: начиная от его запрокинутой головы и выгнутой груди, во все стороны побежали тонкие, чёрные, извилистые трещины. Они висели в воздухе, не исправляясь, не схлопываясь, а просто были. Через эти трещины был виден не другой план реальности, а пустота — абсолютно чёрная, беззвёздная, холодная пустота. Из них не тянуло, не дуло. Они просто существовали, как шрамы на самой ткани пространства, издавая тихое, высокочастотное жужжание, которое резало слух больнее, чем любой грохот.

Рёв длился, и трещин становилось больше. Они ползли по воздуху, достигали груды обломков — и камень, которого они касались, не раскалывался, а просто рассыпался в мелкий, беззвучный песок, который тут же утекал в эти чёрные щели, исчезая в ничто. Они подбирались к ногам Кенпачи.

Капитан, всё ещё удерживая зверя, почувствовал новую угрозу. Его дрожащая от восторга рука не ослабла, но его глаз, открывшийся, зафиксировал эти ползущие по воздуху трещины-шрамы. В них не было энергии, которую можно было бы ощутить или поглотить. В них было ничто. И это ничто пожирало реальность.

На его лице, искажённом экстазом, промелькнула тень чего-то иного — не страха, а холодного, расчётливого предупреждения инстинкта. Даже он, жаждущий конца в огне великой битвы, понимал: то, что рождалось из этого существа сейчас, было не силой для борьбы. Это было аннигиляцией. Стиранием. И оно могло стереть и его, не оставив даже воспоминания о бое.

Рёв зверя достиг апогея и оборвался. Его тело, выгнутое до предела, дёрнулось в последней судороге. Чёрные трещины в воздухе, достигнув максимального размера, на мгновение замерли. А затем, с тихим, зловещим звоном, похожим на звук бьющегося хрустального колокола, начали медленно, неумолимо смыкаться, увлекая за собой в небытие последние клочья пыли и света вокруг зверя.

Глава 49. Битва чудовищ. Часть 2

Звон был не звуком, а физическим ощущением в зубах, в костях, в наполненных кровью дёснах. Казалось, будто гигантский хрустальный колокол, висящий где-то между небом и землёй, получил трещину — не разбился, а именно треснул, и эта трещина теперь гудела на частоте, от которой слезились глаза и ныли старые раны. Чёрные шрамы в воздухе, те самые, что образовались от рёва зверя, сомкнулись. Но они не исчезли бесследно. На их месте осталась странная, зеркальная рябь — как будто пространство, будучи разорванным и сшитым обратно, теперь дрожало от шока, не в силах сразу вернуть себе прежнюю плотность и прозрачность.

Воздух не ревел. Не свистел. Он вибрировал. Медленной, тяжёлой, почти медитативной вибрацией, которая заставляла мелкие камешки на земле подпрыгивать и сталкиваться друг с другом в тихом, хаотическом танце. Пыль, поднятая в эпицентре предыдущего столкновения, не оседала, а зависла в этой вибрирующей атмосфере, образуя неподвижное, золотисто-серое марево, сквозь которое свет угасающих пожаров пробивался размытыми, дрожащими