Блич: Целитель - Xiaochun Bai

была не гладкая пластина, как на спине. Она была пористой, неровной, покрытой мелкими, словно соты, ячейками. Её цвет был не белым, а землисто-серым, с желтоватыми и коричневатыми вкраплениями, будто её выкопали из древней могилы. И она была влажной. Из пор сочилась густая, маслянистая жидкость того же мерзкого светящегося оттенка, что и «гной», смешанная с сукровицей и лимфой.

Пластина не вылезла сразу вся. Она росла. Как гриб после дождя. Как кристалл в перенасыщенном растворе. Медленно, неумолимо, пульсируя в такт какому-то внутреннему ритму. С каждым пульсом её край продвигался на долю миллиметра, отодвигая и разрывая кожу дальше. Она ползла вверх, к лбу, и вниз, к кончику носа. Звук при этом был едва слышным — тихое, мокрое шуршание, хруст ломающихся микроскопических кожных перегородок, мягкое бульканье вытесняемой жидкости.

Масато чувствовал каждое движение этого чужеродного материала под своей кожей. Он чувствовал, как его носовые кости с треском сдвигаются, раздвигаются, меняют угол. Как хрящи носа деформируются, сплющиваются, становясь частью растущей структуры. Дыхание через нос, и без того затруднённое, теперь стало вообще невозможным. Маска перекрывала ноздри, формируя нечто вроде сплошного костяного щитка.

Рост продолжался. Маска ползла к глазам. Кожа на веках натянулась. Он почувствовал давление на глазные яблоки. Свет, который он ещё видел краем зрения — тусклое, дымное небо, — начал расплываться, затемняться. Костяная пластина наползала на орбиты. И в этот момент, в последний миг перед тем, как зрение должно было исчезнуть полностью, он увидел отражение. Тусклое, искажённое отражение в луже перед своим лицом.

Он увидел не себя. Он увидел начало нечто. Получеловеческое лицо, искажённое болью, с кожей, разорванной в нескольких местах, из-под которой лезла серая, влажная кость. Он увидел свой рот, растянутый в немом крике, с губами, посиневшими от недостатка кислорода. И свои глаза.

Свои глаза…

Серые. Глубокие. Человеческие. В них застыл ужас, боль, отчаяние, мольба. В них ещё была личность. В них ещё был Масато Шинджи.

«Нет… только не глаза… не смотри… не дай этому забрать взгляд…»

Это была последняя, отчаянная внутренняя мольба. Глаза были вратами души. Окнами, через которые он смотрел на мир, через которые мир видел его. Если они изменятся… если их закроют… это будет конец. Окончательный.

Костяная пластина доползла до нижнего края глазниц. На секунду рост замедлился. Давление на глаза ослабло. Возможно, была надежда…

А потом, из глубины разросшейся костяной массы, прямо напротив того места, где должны были быть зрачки, вспыхнули два крошечных, тусклых точки.

Они не были золотыми, как «Глаза Истины». Они не были серыми, как его обычные глаза. Они были кроваво-красными. Тусклыми, как тлеющие угли в пепле. Они не светили — они горели изнутри холодным, ненавидящим, животным огнём. В них не было разума, не было воспоминаний, не было страха. Была только бесконечная, простая ярость. И голод.

В тот миг, когда зажглись эти красные точки, серые глаза Масато… потухли.

Не закрылись. Не закатились. Они просто… погасли. Свет сознания, огонёк личности, тлевший в них даже в самые страшные моменты боли, — исчез. Остались те же серые радужки, тот же рисунок, но они стали пустыми. Как стеклянные бусины. Как глаза куклы. В них больше не было ничего. Они смотрели в отражение в луже, но уже ничего не видели.

Красные точки в глубине маски моргнули. Медленно, тяжело, как веки существа, только что пробудившегося ото сна. Они не видели мир в цветах, формах, деталях. Они видели его в оттенках тепла, движения, угрозы и добычи. Они видели размытое пятно собственного отражения в луже и не узнавали его.

Маска продолжала расти, окончательно формируя грубые, асимметричные очертания, похожие на клюв совы, но искривлённый и сломанный. Она покрыла лоб, скулы, часть челюсти. Кожа, которую она отодвинула, обвисла клочьями по краям, сочась жидкостью.

Масато Шинджи, лейтенант 4-го отряда, Целитель, перестал смотреть на мир. Теперь из-под наростов дикой кости на мир смотрело нечто иное. Нечто, для которого весь его путь, всё исцеление, вся осторожность и любовь к жизни были лишь питательной средой, удобрением для роста этого уродливого, голодного цветка. Осталось только то, что в него спрятали. И это нечто медленно, с хрустом срастающихся костей и бульканьем жидкостей, начало шевелиться в луже, пробуя своё новое тело.

Оно лежало в луже. Термин «оно» был теперь единственно верным. То, что раньше было Масато Шинджи, превратилось в бесформенный комок извивающейся плоти, торчащих костяных пластин, обвисших лоскутов кожи и тряпичных обрывков некогда серого хаори, пропитанных густой смесью крови, слизи и светящегося гноя. Маска — грубый, асимметричный нарост землисто-серой кости, покрывающий верхнюю часть лица от лба до скул — была на месте. Из её глубины мерцали две тусклые красные точки, бесцельно скользящие по ближайшим обломкам, по трещинам в камне, по собственным когтистым, уже не совсем человеческим пальцам.

Внутри этого тела-руины всё ещё тлели остатки сознания. Но это были не мысли, а обрывки ощущений, плавающие в смоле полного паралича воли. «Тяжело… всё тяжело… холодно в луже… а внутри… горит…» Это была констатация фактов, лишённая даже страха. Страх требует личности, а личность была похоронена под слоями боли и костей.

Но инстинкты — базовые, животные — никуда не делись. Более того, они усилились, вышли на первый план, вытеснив всё человеческое. Инстинкт дыхания. Инстинкт движения. Инстинкт избавления от невыносимого внутреннего давления.

Давление было ключевым. То самое «кипящее пламя» в груди не утихло. Наоборот, оно сконцентрировалось, уплотнилось, стало похоже на сжатую пружину, готовую взорваться. Оно больше не было просто жаром. Оно стало массой. Ощущением чудовищного, распирающего изнутри объёма, который требовал выхода. Его новые, деформированные лёгкие, сдавленные разросшимся рёберным каркасом и наростами на спине, не могли вместить эту энергию. Его горло, частично перекрытое растущей изнутри костяной структурой, не могло её выпустить тихо.

Тело начало двигаться. Не по воле разума, а по команде спинного мозга, перегруженного сенсорным хаосом. Пальцы с длинными, изогнутыми, больше похожими на когти ногтями впились в камень. Мускулы на руках, вздутые и перекрученные, но невероятно плотные, напряглись. Костяные пластины на спине заскрежетали друг о друга. Оно — зверь — медленно, с трудом, стало подниматься на четвереньки.

Движение было неуклюжим, болезненным даже на этом уровне восприятия. Левое плечо, из которого торчал спиральный шип, было выше правого. Позвоночник, усеянный костяными выступами, выгнулся неестественной дугой. Голова в её новой, тяжёлой маске болталась, словно на неверно