Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Из его горла вырвался звук. Не крик. Не стон. Сдавленный, мокрый хрип, как будто он пытался вдохнуть, но его лёгкие были заполнены жидкостью. Спазм в животе усилился, стал волнообразным, подступающим к горлу. Его тело напряглось в новой, отчаянной попытке извергнуть что-то наружу. Это была не боль. Это было позывом, древним и неудержимым, как рвота.

Он откинул голову назад, инстинктивно открыв рот, чтобы вдохнуть воздуха, но вместо вдоха…

…его вырвало.

Но это не была рвота в человеческом понимании. Не выброс полупереваренной пищи, не горькая желчь.

Из его рта хлынула жидкость.

Она была густой, как мёд или патока, и мутной, как вода в болоте. Но при этом она светилась. Тусклым, больным, мерцающим светом. Цвет был невозможно описать — нечто среднее между цветом ржавчины, гниющего апельсина и тухлой рыбы, но с внутренними переливами, как у бензиновой плёнки на воде. В ней плавали мелкие, твёрдые крупинки, похожие на пепел или крошечные осколки угля, которые тоже светились изнутри. Запах был удушающим — сладковато-гнилостным, с оттенком пережжённой проводки и чего-то металлического, химического. «Огненный гной». Совершенно точное, отвратительное определение.

Она не просто вылилась. Она хлынула потоком, ударив с силой о застывший камень перед ним. Звук был мягким, влажным, противным. Лужа этой светящейся слизи быстро растекалась, шипя и пузырясь при контакте с холодной поверхностью, испуская лёгкий, ядовитый дымок. Капли забрызгали его колени, руки, лицо. Он чувствовал её тепло — не живое тепло пламени, а липкое, неприятное, как тепло разлагающегося тела.

И с извержением этого «гноя» из него ушло последнее. Сила. Воля. Даже осознание происходящего.

Его глаза… потухли.

Яростное золотое сияние «Глаз Истины» дрогнуло, померкло, съёжилось до маленькой точки в центре зрачка и исчезло. Остались обычные, человеческие глаза. Серые. Глубокие. Но теперь в них не было ни глубины, ни мягкости, ни даже боли. Была пустота. Та же пустота, что воцарилась внутри. Взгляд стал стеклянным, невидящим, устремлённым в какую-то точку в луже светящейся рвоты перед ним. Он больше не видел траекторий, не видел тепла, не видел духовной энергии. Он видел только мутное отражение неба в этой отвратительной лужице.

Кенпачи Зараки всё это время стоял неподвижно. Его восторженная ухмылка замерла на лице, затем начала медленно сползать, как маска из глины. Он не приближался. Он просто смотрел. Его единственный глаз, полный минуту назад ликования, теперь изучал Масато с холодным, аналитическим разочарованием. Он не чувствовал жалости. Жалость была для него чуждым, бессмысленным понятием. Он чувствовал фрустрацию. Как гурман, которому подали изысканное блюдо, а он откусил первый кусок и почувствовал вкус гнили.

Он сделал шаг вперёд. Его сандалия с хрустом раздавила небольшой обломок кирпича. Звук был невероятно громким в новой тишине. Он остановился в метре от Масато, склонившегося над своей же отравой.

— Ты… — начал Кенпачи, и его голос был низким, лишённым привычной энергии, почти разочарованным. — Сломался? Серьёзно? Прямо сейчас? На самом… интересном месте?

В его тоне не было даже злости. Было недоумение. Как будто он наблюдал за сложной, красивой машиной, которая вдруг рассыпалась в прах от одного толчка. Он ждал взрыва, трансформации, рождения нового чудовища для боя. А получил… это. Жалкого человека, блюющего светящейся дрянью.

Масато не ответил. Он даже, кажется, не услышал. Его тело дёрнулось в последнем, слабом спазме. Руки разжались, отпустили живот, и безвольно упали по бокам. Опору он потерял.

Он рухнул вперёд. Не на бок. Прямо лицом в ту самую лужу собственной, светящейся рвоты и в чёрный, закопчённый камень рядом.

Звук был тупым и влажным. Его лицо, уже испачканное кровью, пылью и «гноем», ударилось о землю. Он не пытался подставить руки, смягчить удар. Он просто упал, как мешок с костями. Его тело, ещё секунду назад бывшее сосудом невероятной энергии, теперь лежало безвольной, дрожащей грудой. Мелкая, прерывистая дрожь пробегала по его спине, плечам, рукам — последние отголоски нервных импульсов в опустошённом теле. Из полуоткрытого рта, прижатого к камню, всё ещё сочилась тонкая струйка того же мутного, светящегося вещества, смешиваясь с кровью из разбитой губы.

Кенпачи смотрел на него несколько долгих секунд. Потом фыркнул. Звук был полон презрения и скуки. Он повернулся, отводя взгляд, будто от чего-то неприятного и недостойного дальнейшего внимания. Его интерес испарился, оставив после себя только раздражающий осадок несостоявшегося зрелища. Он что-то негромко, брюзгливо пробормотал себе под нос, взмахнул мечом, словно сбрасывая с него невидимую грязь, и медленно, не оглядываясь, пошёл прочь из зоны разрушения, его массивная фигура постепенно растворялась в клубах ещё не осевшей пыли.

_____________***______________

Контраст был абсолютным.

Тишина здесь была другой. Не гулкой тишиной разрушения, а мягкой, бархатной, почти административной тишиной хорошо охраняемого помещения. Воздух пахл деревянной полировкой, старым пергаментом и лёгкими, едва уловимыми нотами ароматических палочек — что-то цветочное, возможно, орхидея. Не было ни пыли, ни гари, ни запаха крови.

Длинный, прямой коридор Пятого отряда. Стены отделаны тёмным, благородным деревом, по ним через равные промежутки размещены матовые светильники в виде бумажных шаров, излучающие ровный, спокойный свет. Пол устлан плотными, поглощающими звук циновками тёмно-бордового цвета. В конце коридора, у высокого окна с видом на Сейрейтэй (отсюда, с высоты, он выглядел как спокойное море черепичных крыш, подсвеченных фонарями), стояла одна-единственная фигура.

Сосуке Айзен.

Он стоял совершенно неподвижно, в своей белой накидке капитана, заложив одну руку за спину. В другой, свободной руке, он небрежно, почти невесомо держал тонкую, тёмно-коричневую кожаную папку с застёжкой. Папка была закрыта. Он не смотрел в неё. Его взгляд был устремлен в окно, но выражение его лица говорило, что он видит не пейзаж.

На его лице застыла лёгкая, задумчивая улыбка. Не та широкая, дружелюбная улыбка, которую он обычно демонстрировал миру, а нечто более частное, более настоящее. Удовлетворённое. Расчётливое.

Он медленно поднёс свободную руку к лицу. Длинные, ухоженные пальцы дотронулись до дужек его очков. Он не снял их. Он просто провёл пальцем по гладкой поверхности стекла, от переносицы к виску. Движение было ленивым, почти ласкающим. Стекло, чистое и безупречное, слегка запотело от тепла его кожи, оставив лёгкий след.

Он опустил руку. Его губы шевельнулись, произнося слова так тихо, что они были скорее формой мысли, вынесенной наружу, чем обращением к кому-либо.