Блич: Целитель - Xiaochun Bai

был единственный доступный ему рефлекс, последняя ниточка связи с тем, что когда-то было нормальной жизнью. Он силился сделать глубокий, очищающий вдох, чтобы наполнить лёгкие воздухом, оттолкнуть этим ужас.

Но когда он, преодолевая спазм диафрагмы, судорожно втянул в себя воздух, то почувствовал не прохладу, не наполнение.

Он почувствовал огонь.

Не метафорический. Не духовный. Физический, обжигающий жар, поднимающийся из самой глубины его грудной клетки. Казалось, что вместо воздуха в его трахею и бронхи хлынула расплавленная сталь. Этот внутренний жар не сжигал изнутри — он кипел. Он бурлил, переливался, пенился где-то в районе лёгких и сердца. С каждым слабым, прерывистым биением сердца волна этого кипящего внутреннего пламени растекалась по сосудам, достигая самых отдалённых уголков тела. Его пальцы, его стопы, его лицо — всё наполнялось невыносимым жаром. Пот, если бы он мог выделяться, мгновенно испарился бы на поверхности кожи.

Это была не сила Хоко. То пламя было чистым, голубым, управляемым, даже в гневе оно несло в себе жизнь и исцеление. Это… это было похоже на шлак. На отравленную, загрязнённую энергию, которая не могла ни созидать, ни даже правильно разрушать. Она могла только мутировать, деформировать, перестраивать то, во что входила.

И она перестраивала его.

Его лицо, искажённое гримасой боли, начало меняться. Кожа на лбу и скулах натянулась, стала тонкой, как пергамент. Под ней зашевелились твёрдые выступы. Что-то давило изнутри на глазницы, заставляя его глаза закатываться под веки от дискомфорта. Челюстные кости сжались, потом, с противным хрустом, слегка разошлись, изменив прикус. Из дёсен, там, где корни зубов, пошла странная, щемящая боль — будто зубы начинали медленно расти, становиться длиннее, острее.

Но самым ужасным было происходящее в районе его рта и носа. Мышцы, контролирующие дыхание и мимику, начали бесконтрольно сокращаться и растягиваться. Его губы, слипшиеся от засохшей слизи и «гноя», растянулись в неестественной, нечеловеческой ухмылке. А на переносице, прямо под кожей, начало формироваться твёрдое, выпуклое образование. Оно было небольшим, но росло. Пульсировало. Это был зародыш. Зародыш того, что вскоре должно было стать маской. Но пока это была лишь обещание искажения, костяная шишка под кожей, намекающая на форму, которой не должно было быть у человека.

Он лежал, раздираемый изнутри, покрывающийся первыми, уродливыми признаками метаморфозы. Его тело более не принадлежало ему. Оно стало полем битвы, лабораторией, тигелем, в котором варилось нечто новое, чудовищное и абсолютно чуждое. И всё, что оставалось от Масато Шинджи — это осознание этого ужаса, плывущее в море боли, жара и нарастающего, низкого гула трансформации. Эволюция через пытку только началась.

Боль стала вселенной. Она перестала быть набором отдельных ощущений — жгучего жара в груди, сверлящей ломоты в костях, рвущего давления в спине. Она слилась в одно сплошное, белое, гудящее поле. В этой боли не было ни прошлого, ни будущего. Только бесконечное, всепоглощающее сейчас. Масато больше не был человеком, лежащим в кратере. Он был сосудом, наполненным до краёв расплавленным свинцом агонии.

Но где-то в самой глубине этого свинцового моря, в самом центре бури, оставалась крошечная, умирающая точка сознания. Та самая точка, из которой когда-то наблюдал за миром боязливый мальчик из Руконгая. Она не могла думать, не могла вспомнить своё имя или звание. Она могла только регистрировать. И она регистрировала ужас.

«Боль… это боль…» — мерцала простейшая мысль. «Но что такое боль? Сигнал. Сигнал тела о повреждении. О нарушении границ. О том, что что-то не так.» Осколки знаний целителя, как обломки корабля после крушения, всплывали в этом аду. «Нервные окончания… передают импульс… мозг интерпретирует как опасность…»

Но это была не та боль. Это была не сигнализация. Это было само событие. Повреждение не просто происходило — оно было процессом, сущностью, которая пожирала его изнутри и тут же перестраивала в нечто иное. Это была боль не как предупреждение, а как строительный материал. Каждый новый разрыв кожи, каждый хруст ломающейся и тут же срастающейся в новой форме кости был не катастрофой, а этапом. Боль была языком, на котором с ним говорило это вторжение. И язык этот не собирался останавливаться.

«Нужно… остановить… нужно исцелить…» — попыталась просочиться автоматическая, профессиональная реакция. Но инструментов не было. Его руки, скрюченные и покрывающиеся бугристыми наростами, не могли сложиться в мудры для кайдо. Его голос, запертый в глотке, сдавленной спазмом и растущими изнутри тканями, не мог произнести заклинание. Его духовная энергия… её больше не было. Вернее, она была, но она сама стала источником боли, топливом для этой чудовищной переплавки.

Он попытался вспомнить что-то, что могло бы стать якорем. Образ.

«Капитан… Унохана…»

Всплыло лицо. Не то мягкое, спокойное, каким она смотрела на пациентов. А другое. То, что видел только он во время их тайных, жестоких тренировок. Лицо с глазами, помнящими тысячелетия резни. В этих глазах не было жалости, но было понимание. Понимание природы силы, боли, грани между жизнью и смертью. Он вспомнил её голос, тихий и безжалостный: «Тот, кто боится смерти, лучше всех понимает ценность жизни.»

«Я боюсь… я так боюсь… но это… это не смерть. Это хуже.» — завопила его внутренняя сущность. «Капитан… помоги… останови это…» Но он знал, что её нет рядом. Он был один. Как и в ту ночь побега Урахары. Как и всегда, когда приходилось делать самый тяжелый выбор. Один.

И пока это крошечное сознание металась в попытках найти смысл или спасение, его тело продолжало эволюционировать в кошмар.

Эпицентр трансформации сместился к голове.

Ощущение было таким, будто его череп зажали в гигантских, раскалённых тисках. Давление шло не снаружи, а изнутри. Из мозга? Из костей черепа? Трудно было сказать. Но его голова стала невыносимо тяжёлой. Он попытался оторвать её от липкой, холодной лужи, в которой лежала его щека. Мышцы шеи, уже изменённые, покрытые мелкими костяными бугорками, напряглись. Но голова будто налилась свинцом. Она сдвинулась на миллиметр, и это потребовало титанических усилий. Шея хрустнула, и новая, острая боль вонзилась в основание черепа.

А на лице… началось самое отвратительное.

Та самая выпуклость на переносице, под кожей, перестала просто пульсировать. Она зашевелилась. Костяной зародыш маски начал искать форму. Кожа над ним натянулась до полупрозрачности, стала бледно-серой, как у трупа. Потом она лопнула. Не с громким звуком, а с тихим, влажным разрывом, похожим на то, как лопается перезрелый волдырь.

Из разрыва показался край костяной пластины. Но это