Блич: Целитель - Xiaochun Bai

class="p1">— Процесс начался, — прошептал он. Голос был ровным, бархатным, полным глубочайшего удовлетворения. — Смирно. Мягко. Тихо… — он сделал микроскопическую паузу, — …как я и рассчитывал. Всё прошло по плану.

Его улыбка стала чуть шире, чуть определённее. В уголках глаз собрались крошечные, почти невидимые морщинки удовольствия. Это была улыбка учёного, наблюдающего, как в стерильной лабораторной чашке начинают расти именно те бактерии, культуру которых он туда поместил. Улыбка архитектора, видящего, как первая, самая важная несущая балка его сложнейшей конструкции занимает расчётное место под давлением, ни на йоту не отклонившись от плана. Улыбка человека, который только что почувствовал едва уловимое натяжение той самой, нужной ниточки в бесконечно сложном кружеве заговора.

Он повернулся от окна и медленно, без малейшей спешки, пошёл по коридору. Его шаги не издавали ни звука на мягких циновках. Белая накидка плавно колыхалась за его спиной. Он нёс папку, как носитель некоего важного, но уже решённого вопроса. В его позе, в его движении была абсолютная, ледяная уверенность.

Где-то далеко, в другом конце Сейрейтея, в кратере, наполненном обломками и светящейся слизью, лежало тело лейтенанта Масато Шинджи, из которого медленно, капля за каплей, вытекала не только странная субстанция, но и сама воля к сопротивлению. А здесь, в чистом, тихом коридоре, человек в очках улыбался, потому что первый, самый деликатный этап эксперимента прошёл идеально.

Тишина в коридоре Пятого отряда была сладкой, как яд. И столь же целенаправленной.

Глава 47. Рождение чудовища

Камень под щекой был тёплым. Не от солнца — от остаточного жара, впитанного во время огненного смерча, который бушевал здесь всего несколько минут назад. Тепло было неравномерным; под его левой щекой чувствовалась гладкая, почти горячая поверхность, а под подбородком — неровная, шероховатая и прохладная. Эта разница в температуре была одной из немногих вещей, которые всё ещё достигали его сознания, проникая сквозь толстый слой ваты и свинца, закупорившего его разум.

Он лежал лицом вниз. Правая щека и лоб были прижаты к луже. Не к воде. К чему-то густому, липкому, холодному и при этом странно тёплому изнутри. Светящемуся. «Огненный гной». Название, пришедшее откуда-то из глубин памяти, было идеально точным и оттого отвратительным. Он чувствовал, как эта субстанция медленно затекает ему в левую ноздрю, щиплет слизистую не резкой болью, а тупым, химическим жжением. Он не мог вдохнуть через нос — он был забит. Дыхание шло через полуоткрытый рот, который тоже был частично погружён в эту жижу. Каждый короткий, судорожный вдох приносил с собой вкус. Сладковато-металлический, с гнилостным оттенком, как будто он лизал ржавую батарейку, обмазанную падалью. Его язык, прилипший к нёбу, был сухим и шершавым, как наждачная бумага, но слюны не было, чтобы его смочить.

Его тело лежало неподвижно, но внутри всё ещё бушевали отголоски катаклизма. Мышцы живота и грудины саднило, будто их изнутри поскребли раскалённой тёркой. В горле стоял ком — не эмоциональный, а физический, ощущение распухших, обожжённых тканей. Но самая странная пустота была в центре груди, там, где раньше всегда пульсировал тёплый, уверенный узел его духовной силы, его связь с Хоко. Теперь там была… дыра. Не боль, не холод — просто отсутствие. Как если бы у человека внезапно исчезло сердце, но тело по инерции ещё пыталось жить. Эта внутренняя пустота была страшнее любой внешней раны.

«Я… что…» — поползла бесформенная мысль, но она не имела ни начала, ни конца. Его сознание было разбито на осколки, плавающие в мутном растворе шока и физиологического отравления.

Звуки доносились до него приглушённо, как из-под толстой воды. Где-то далеко, за пределами его маленького, липкого мирка, слышался тяжёлый, раздражённый вздох. Потом — грубый, низкий голос, каждый слог которого врезался в тишину, как удар молотком.

— …сломался? Серьёзно? Прямо сейчас? На самом… интересном месте?

Голос Кенпачи. В нём не было ярости, которая была раньше. Была скука. Глубочайшее, оскорбительное разочарование. Как у ребёнка, который долго собирал сложную игрушку, а она рассыпалась от первого прикосновения. Эти слова, полные презрительного недоумения, упали на Масато тяжелее, чем кулак. Они подтверждали то, что он и так смутно чувствовал: он потерпел крах. Не просто проиграл бой. Он сломался. Как инструмент. Как механизм. В самый ответственный момент.

Последовал звук — фырканье. Короткое, влажное, полное такого откровенного презрения, что Масато, даже в его полубессознательном состоянии, почувствовал, как по спине пробегает холодный, унизительный озноб. Потом — тяжёлые, удаляющиеся шаги. Не торопливые, а размеренные, ленивые. Капитан Одиннадцатого отряда уходил. Он даже не счёл нужным добить его. Он просто отвернулся, как от неинтересного мусора.

Шаги затихли. Наступила новая тишина. Но она была уже не прежней. Раньше тишину разрывали звуки боя, рёв пламени, крики. Теперь тишина была полной, завершённой, могильной. И в этой тишине его одиночество стало абсолютным, физически ощутимым. Он лежал один в кратере, наполненном его же отходами, покинутый даже тем, кто жаждал его смерти.

И в этот момент мир… изменился.

Сначала это было едва уловимо. Звуки, которые ещё оставались — далёкий треск догорающей балки, шелест осыпающейся пыли, его собственное хриплое дыхание — стали тише. Не постепенно, а как будто кто-то повернул регулятор громкости вселенной. Они не исчезли, а отдалились, стали плоскими, как звук из дешёвых наушников. Воздух, которым он пытался дышать, стал гуще. Не от пыли. Он стал вязким. Каждый вдох требовал усилия, будто грудная клетка должна была продавливать себе путь через сироп. Давление в ушах нарастало, как при быстром спуске с горы.

Потом пришло ощущение изнутри. Не боль. Не спазм. Что-то более фундаментальное. Глубокий, низкочастотный гул. Он зародился где-то в той самой пустоте в его груди, но это был не звук. Это была вибрация. Ощущение, будто каждая клетка его тела, каждая молекула начала дрожать на одной и той же, невыносимой для восприятия частоте. Костный мозг, мышцы, внутренние органы — всё это отзывалось на этот внутренний гул мелкой, неконтролируемой дрожью. Это был не страх. Это было физическое предвестие. Как гудение высоковольтной линии перед разрядом.

Его пальцы, лежащие в луже светящейся слизи, дёрнулись первыми. Непроизвольное, резкое сокращение мышц, заставившее кончики пальцев скрючиться и впиться в камень. Потом дёрнулась стопа. Пятка ударилась о землю с глухим стуком. Судорога, стремительная и жестокая, пробежала по икроножной мышце, выгнув ногу в неестественной позе.

«Нет… стоп…» — паническая мысль, яркая и чёткая, вспыхнула на мгновение в мутном