Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

из очень знатной и богатой дворянской семьи. Его родовое имение располагалось недалеко от Москвы, в то время как в столице родители приобрели ему достаточно просторную квартиру на Мойке. Наведываясь в Петербург, он и вся их весёлая компания часто устраивали в этом жилище настоящие вакханалии.

Сборы. Господа с особой аккуратностью складывали нижнее бельё, мундир и прочую одежду. Прачка находилась в соседнем доме всё на той же набережной Мойки, но была не самой лучшей. После неё, как правило, можно было недосчитаться пуговицы на мундире, обнаружить неотстиранное пятно или, напротив, дыру от слишком усердного трения. Офицеры прибегали к ней только в экстренных случаях. Потому и заботились о своей одежде самостоятельно и с особым трепетом.

На руках уже были бумаги, которые позволяли всей компании покинуть полк, и единственное, что оставалось, это подготовить к дороге лошадей. Каждый осмотрел своего четвероногого товарища, накормил, протёр уши, оседлал. Клэр во все глаза смотрела на остальных и втайне копировала порядок их действий.

– Степан, а ты же как? Давай с нами! – Корницкий отвлёкся от рыжего коня, повернулся к вахмистру и дружелюбно, с какой-то дурацкой мечтательной улыбкой, продолжил: – И твоему мальцу сподручнее будет. Ты крайне редко жалуешь меня своим визитом, – обиженно припомнил он.

– Благодарю за приглашение, Гриша. Да только ведомо мне, какие вы там игрища устраиваете изо дня в день. Я для таких дел не пригоден. Только мешать буду. А мой сконфуженный вид будет вас только сердить.

– Это какие ещё игрища? Всё в рамках приличия, да и никто из наших не жаловался, – засмеялся молодой человек, затягивая кожаные ремни на седле.

– Видно, в вашем возрасте слово «приличие» понимается иначе, чем в моём.

– Будет тебе, Степан Аркадич!

– В гости-то зайти можно, но как только вы…

– Так и быть, пощадим мы твои седины, дорогой друг! – Корницкий радостно высмотрел стоящего за Степаном Аркадьевичем юнкера. – Ну а ты что?

Всё внимание Клэр было сосредоточено на седле, которое она никак не могла закрепить должным образом.

– Костя? – позвал Корницкий настойчивее.

– Что? – рассеянно пропищала она.

– Считаешь ли ты, что удовольствия могут быть постыдными? Будет ли душа моя обречена на божью кару за любовь, которую бесконечно желает получить грешное тело?

– Любовь – это прекрасно, разве можно за неё карать? Однако если этой любовью причиняется вред другому…

Клэр не успела закончить свою мысль, как резко разразившийся смех заглушил звук её голоса.

– Вот тебе раз! Послушай, Лесов! – крикнул Корницкий, нарушив ночную тишину окончательно. – У нас ещё один философ появился. Теперь, мой друг, тебе не будет так одиноко.

Клэр с любопытством подняла глаза на поручика. Его лошадь была уже осёдлана; он вёл её прочь от стойла в непроглядный мрак вдоль казарм. Никита с сомнением взглянул на юнкера. На издёвку Корницкого он ничего не ответил, по всей видимости привыкши к подобному его поведению. Клэр попыталась снова поймать ледяной взгляд поручика, но не смогла. Лесов безразлично проехал мимо.

Наконец все были готовы к отъезду. Стояла глубокая ночь. Кругом тишина. Ни ветра, ни метели. Лишь гулкое ржание да довольное фырканье коней. Необычайно яркая луна, повисшая в усеянном серебряными стёклышками небе, была похожа на перламутровую раковину в морской глубине. Наверное, каждый из офицеров оставался крайне рад, что для отъезда назначили именно этот день. На постой у Корницкого оставались Лесов, братья Соболевы, Габаев, Фелицин, Котов, Степан Аркадьевич и Клэр. Все офицеры были примерно одного возраста, за исключением, конечно, Степана Аркадьевича и Котова. Присутствие же последнего Клэр никак не могла себе объяснить.

Он выглядел старше большинства мужчин, вёл себя сдержанно, почти ни с кем не разговаривал, а когда разговаривал, складывалось ощущение, что он делает это наперекор своим желаниям. И только потому, что наступала та самая неизбежная необходимость говорить. На вид ему было больше тридцати. В светлых волосах можно было разглядеть свинцовые пряди. Взгляд поручика казался лишённым малейшей радости; совершенно потухший и безжизненный. К слову, хмурым он мог выглядеть во многом из-за густых и тёмных бровей. Клэр решила, что он из влиятельного дворянского рода и его поведение – лишь результат заносчивости, присущей знати. Порой Котов смотрел на Клэр испытующе и даже с укоризной. Она читала на его лице признаки недоверия. Нет. Он не мог догадываться о её секрете. Это просто паранойя.

По дороге в столицу Клэр молча изучала товарищей. Они трещали наперебой, и порой за их весёлостью Клэр не слышала даже собственных мыслей. Невзирая на холод, ехали бодро. Кто-то даже не прятал уши под шарфом, чтобы на фоне остальных казаться красивее. Корницкий всю дорогу выкрикивал пошлые анекдоты, вызывая смех у товарищей. Клэр прежде нигде не слышала таких изощрённых ругательств, как среди своих новых друзей.

Путь показался намного короче, чем пару недель назад, когда Клэр проходила по этой дороге со Степаном Аркадьевичем. И то ли большую роль сыграла компания, то ли шли они совершенно иной тропой, и девушке только казалось, что она примечала знакомые пролески и постоялые дворы, что текли по разным сторонам.

Выглянули первые рыжие огоньки уличных фонарей. С радостным свистом колонна всадников заметно ускорилась. От холода Клэр с трудом разгибала пальцы, обвитые поводьями. Новость о том, что они вот-вот окажутся в тепле, бесконечно радовала: девушка выглядела и чувствовала себя ужасно уставшей.

– Прошу, господа! Прошу, проходите, места всем хватит, – поторапливал Корницкий низким голосом, пропуская своего денщика в узкий коридор, который вёл на второй этаж. Тощему бедолаге с тяжёлой сумкой в руках, которую он едва смог снять с навьюченной лошади, ещё требовалось на ходу отыскать ключи от квартиры, чтобы его дорогой Григорий Александрович ни минуты не ждал у двери.

Клэр едва поспевала, пытаясь в толпе пройти длинный пролёт с крутыми ступенями и не покатиться кубарем. Несколько раз чьи-то локти больно врезались в её бока, и она молча морщилась, хотя удары были довольно болезненными.

– Mon cher, ne retardez pas les autres. Allez, allez![204] – повторял хозяин дома.

Клэр боролась со своими предубеждениями относительно Корницкого. Как в одном человеке могли уживаться и гордыня, и простота? Услышав его речь где-нибудь на улице, легко можно было определить, что он из высшего общества. Он от всего сердца желал видеть в своём доме как можно больше друзей, но преподносил это в такой манере, словно снисходил до них. Это раздражало и воодушевляло одновременно.

Наконец все протиснулись в узкую дверь квартиры и с ликованием швырнули тяжёлые сумки на паркет. Денщик метнулся к печке, которая находилась в соседней комнате,