Адвокатка Бабы-яги - Евгения Викторовна Некрасова

понимает его. Из-за остановки выходит Ега-биха в обычном своём немолодом виде, только в пальто сверху. Саша передаёт ей Родную речь. Та от радости облизывает морщинистое Ега-бихино лицо и её седые волосы на висках. Ега-биха сажает Родную речь в карман передника, а из другого достаёт молодильное яблоко и дарит его Саше. Но та возвращает его Ега-бихе обратно со словами: «Да ладно, я же волонтёрка».

31.

Ега-биха решает подъехать к началу своего леса на маршрутке. Садится в неё в своём обычном немолодом виде. Передаёт за проезд. Места заняты все. Едут долго. Развозят одних, подбирают других. Водитель грубит всем подряд и ругается. Но другого тут нет. Вокруг лес или поле. Родная лечь выползает из кармана Ега-бихи, добирается по полу, а потом по сиденьям до водителя, влезает ему в рот, и он, продолжая рулить, начинает неожиданно красиво петь грустную, но хорошую песню. Ега-биха не останавливает Родную речь.

Домовая ледышка

Труба шипела, Буйка шипела на неё. Кипяток прыскал, дымился, будто труба курила, кипяток лился на пол. Буйка влезла на льдину подоконника, а всё равно горячая вода уже просочилась сквозь валенки и носки. Чувствовалось горячо-мокро и мокро-холодно одновременно, то есть противно.

Несколько недель подряд до этого Буйка вместе со всем районом мёрзла. Околевали все – люди, домовые, животные. Человеческое население спало в куртках и дутых комбинезонах, звери лезли к нему под одеяла, жались к нему, домовые кулёмились во все накопленные тряпки, забирали что-то шерстяное дополнительно у жильцов своих квартир, сидели в кладовках и на полках шкафов. По ледяному полу даже ходить было больно. Буйка в двух парах шерстяных носков, в валенках, гамашах, двух юбках, нижней хлопковой и сверху тоже шерстяной, рубахе, войлочном шушуне, фуфайке, спортивной шапке и поеденном молью оренбургском платке ходила недобрая по квартире и заговаривала окна, подоконники, углы, стены, чтобы они не покрывались изморозью, не дубели. Они всё равно покрывались и дубели. Буйка выговаривала пар изо рта вместе со словами и дыханием.

Её Жиличка, которая, к слову, не владела по человеческим бумажкам квартирой, а снимала её, провела тут четыре года, теперь уехала за границы домового существования. Буйка не могла поехать с ней – хотя Жиличка знала о её существовании, они были близки, Жиличка звала Буйку с собой, – потому что домовые не могли жить за пределами родной страны. Может быть, только в соседних странах с похожим укладом, но это не точно и не сейчас.

Говорили, что домовые за пределами границ совсем не могут существовать, не могут работать, то есть любить чужбинные дома, производить магию для их поддержания, поэтому заболевают и умирают от тоски по дому и по себе прошлым. Говорили, что вывезенные домовые болеют чужбинной болезнью, нагоняемой местными Хозяевами[3] и другими магическими. При этой хвори вывезенные домовые лысеют, а потом неделями чуть разлагаются, чуть сохнут и распадаются на части, теряют сначала хвост и уши. Люди, живущие в одном доме с ними, мучаются от запаха, он прекращается, когда тела вывезенных домовых совсем превращаются в пыль. Иногда жильцы не выдерживают и переезжают, тогда вывезенные умирают без своих людей, в одиночестве, скуля, шатаясь, натыкаясь на свои отвалившиеся конечности.

Или вот говорили, что вывезенных из России домовых раздирали на куски местные домашние и другие магические, без всякой болезни. Подобных историй стало больше после начала человеческой войны. Их часто рассказывали давние деды, пускали слухами. Буйка догадывалась, что истории про вывезенных – главно-дедовские придумки, но боялась всё равно. Домовые тихонько передавали по цепочке из многоэтажки в пятиэтажку, из квартиры в квартиру, что на самом деле вывезенные не так уж и умирают и хвосты у них точно не отваливаются. Страдают да, но потом как-то приспосабливаются, узнают местную магию, тамошних магических, те, бывает, им помогают, выучивают их заклинаниям на новом языке. И вывезенные мешают их со своими. И работают с новыми домами, иногда даже любят их, переезжают, если надо, за своими людьми, держатся их, помогают, а если к стенам сильно привязываются, то даже за людьми не едут, а работают, домолюбят. Живут, даже перерождаются немного в местных магических, даже меняются внешне, но не забывают своей магии, пользуются той и другой. Буйке не хотелось перерождаться, ей нужно было оставаться собой и у себя дома.

За день до аварии на котельной у Буйки похолодели уши, кончик носа, сделалось беспокойно. Она не могла заснуть, ходила в футболке Жилички с морским животным, легкой нижней юбке и сланцах. Батареи жарили ужасно, Буйка открыла форточку. Ей нравилось, что тут были окна-деревяшки, не пластик, владелец квартиры (по человеческим документам) так и не сделал тут современный ремонт. Жиличка с Буйкой сделали ремонтик, покрасили стены, прибрались, стало хорошо, домашне. После того, как Жиличка съехала, Буйка перестала петь, танцевать, домолюбить с прежней силой, новопокрашенные стены пожелтели по углам и на потолке, кладовка снова захламилась, в ванну пришла плесень.

За время жизни с Жиличкой Буйка сильно очеловечилась, даже потеряла свою мохнатость, нос принялся выпрямляться, делаться людским. Она подумывала тогда даже расстричься в люди. После скоропостижного отъезда Жилички Буйка заросла шерстью пуще прежнего, нос закрутился сильнее прежнего. Буйка, всегда статная и крупноватая, теперь помельчела, уменьшилась в размере. Замышела. Даже мылась она теперь раз в неделю, стала как все деды и дедки. Ела мало, жевала раз в два дня половину жареной крысы или одну вяленую мышь, которых продавали по подъезду домовые-дети.

Буйка подумала, что вот, она никуда не поехала, но всё равно переродилась. В грустную сторону, не как в прошлый раз, с Жиличкой. Ей это не нравилось, она сама себе не нравилась теперь. Из-за того, что квартира пожухла, погрустнела вслед за Буйкой, владелец жилплощади не мог её сдать. И кажется, он тоже уехал. Он никогда тут не жил, у Буйки не было к нему интереса или привязанности. Пара квартир в их доме и ещё десятки их района не досчитались людей. Некоторые опустели вовсе, это домовые поехали за своими людьми. Домовые соседних жилплощадей присматривали за брошенными стенами.

За день до аварии на котельной забеспокоилась не только Буйка, но все домовые района.

Они копошились, вздыхали, переговаривались сквозь стены, подвывали и работали-работали, домолюбили. Буйка бегала от стены к стене, от окна к окну, от трубы к батарее, от двери к другой, и заговаривала, заговаривала их от чего-то, неясно чего. Другие деды и дедки делали то же самое. Животные видели эту