Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

Я откинул голову на стену. Камень холодил затылок. Мысли расползались, как мокрая бумага.

Зачем?

Если я полезен им. Если Пепельник действительно хочет использовать мои способности. Зачем бросать в клетку с диким Каменным? Хочет проверить? Проверка, в которой подопытный сдохнет с вероятностью девяносто процентов, плохая инвестиция. Хочет наказать? Можно было просто столкнуть с обрыва. Быстро, чисто и показательно. Все бы поняли: вот цена неповиновения. К чему спектакль?

Имперцы. Люди с трибун. Трещина сказал, что они определят, когда остановить. Почему они? Почему не сам Пепельник? Не Бычья Шея? Зачем столичным закупщикам смотреть, как дохляк после Ямы пытается не попасть под дрейка?

Может, это для них и устроено. Показательное выступление. Цирк с клоуном и зверем, только клоун настоящий и зверь настоящий, и кровь на камнях будет настоящая. Развлечение для дорогих гостей. Смотрите, мол, какие у нас в Клане чудаки водятся, один без кнута с Грозовым управился, давайте поглядим, повторит ли фокус.

Или Пепельник задумал что-то, чего я не вижу. Какой-то расчёт, в который я вписан не как человек, а как переменная. Если выживет, годится. Если нет, потеря невелика.

Слишком много вопросов. Голова работала плохо, мысли вязли, соскальзывали. Лихорадка отступила после лекарства Костяника, но слабость осталась. Нутро подрагивало мелкой дрожью, которую я не мог унять.

Я сунул руку за пазуху, нащупал камень. Тёплый и шершавый. Пульсация под ладонью — ровная, спокойная. Как будто кто-то далёкий говорил: я здесь, я здесь, я здесь.

Прижал его к рёбрам покрепче. Тепло пошло вглубь, к позвоночнику, и дрожь чуть унялась.

Вокруг стоял народ. Десятки тел в серых рубахах, набитых в каменный коридор, как скот в загон перед забоем. Воздух спёртый, кислый от пота и страха. Факелы чадили, и дым стелился под потолком, не находя выхода. Кто-то давился сухим кашлем. Кто-то дышал часто, прерывисто, на грани истерики.

В прошлый раз я этого почти не почувствовал. Меня выбросили на арену через минуту после того, как я очнулся в чужом теле. Не было времени на ожидание. Сейчас время было, и оно жрало изнутри.

Мотивы Пепельника оставались непрозрачны. Ответов не было. И толку от моих догадок в этом состоянии, ноль.

Я сидел, прижав камень к рёбрам, и грелся.

Минуты шли. Пять, десять, двадцать. Хруст стоял у двери, щёлкал челюстью, ни разу не посмотрел в мою сторону. За спиной гудел коридор. Тихий, давленый гул, как в трюме корабля, который идёт ко дну, и все это знают, но никто не говорит вслух.

Холод лез отовсюду. Из камня, из стен, из щелей под дверью, откуда тянуло сквозняком с арены. Народу в коридоре было столько, что впору бы согреться чужим теплом, но не грелось. Может, потому что все эти тела сами мёрзли. Страх забирает тепло. Это я знал не из книг. Перепуганное животное холодное на ощупь, кровь уходит от кожи к органам, готовит тело к бегу или к смерти. С людьми то же самое.

Сердце колотилось со сбоями, и я чувствовал каждый удар в горле, в висках, в кончиках пальцев. Мандраж. Тело готовилось к тому, что будет, и плевать ему было на мои рассуждения о шансах и тактиках. Тело знало одно: скоро будет больно. Или скоро всё кончится.

Четыре счёта на вдох. Шесть на выдох. В диафрагму. Глубже. Ещё.

Пульс чуть осел — не до нормы, но до рабочего уровня.

Я закрыл глаза и сделал то, что делал всегда. Анализ убивает озарение, загоняет всё в рамки, в схемы, в «если А, то Б». Двадцать лет назад, когда я только начинал, старший смотритель Палыч сказал мне: «Ты, Серёга, башкой слишком много думаешь. Башка тебе наврёт. Ты представь, что ты уже вошёл. Что зверь перед тобой. И послушай, что тебе захочется сделать. Руки сами подскажут.» Тогда я решил, что старик несёт чушь. Потом проверил. Потом проверял ещё. Палыч был прав.

Представил.

Дверь открывается. Свет арены, серый, зимний. Рёв толпы. Холодный камень под ногами. И где-то там, в яме, Каменный дрейк. Одна тонна веса, бурая чешуя цвета мокрой глины, жёлтые глаза с вертикальным зрачком. Злой, живой и целый.

Но он на цепи. Так было с Багряным, и так будет с этим. Они сначала подразнят зверя. Пусть порычит, пусть побьётся, пусть толпа разогреется. Значит, первые секунды цепь будет натянута, а зверь будет рваться. Или не будет. Каменные не рвутся. Каменные стоят и ждут, пока ты сам подойдёшь. А когда я войду на Арену — это считай я подошел к нему, так как радиус угрозы десять метров.

Вот я внутри. Дрейк видит меня. Что дальше?

Первый порыв, замереть. Старый рефлекс. С Багряным сработало. Но Багряный был подавлен, и моя неподвижность его успокоила, потому что неподвижный объект перестал быть угрозой. Каменный не подавлен. Каменный доминирует. Для доминирующего зверя неподвижная фигура на его территории, это не «неинтересный объект». Это нарушитель, который замер. Добыча, которая притворяется мёртвой. Он подойдёт и проверит.

Значит, замирать нельзя. Во всяком случае, не сразу и не так.

А что тогда?

Грозовой. Вспомни Грозового. Что сработало там? Не замирание. Не уменьшение силуэта. Сработало другое. Голос. Честность. Я заговорил с ним как с равным — не как дрессировщик с подопечным, не как жертва с хищником, а как одно существо с другим, и он услышал. Потому что Грозовые умны. Потому что гордость, которая в них, это ключ. Ты обращаешься к гордости, и она откликается.

Каменный не гордый, а упрямый — это другое. Гордость можно задеть, можно уважить, можно использовать как точку входа. Упрямство, стена — оно не слушает, а стоит иди ломает.

Но Система написала кое-что ещё. Доминантная мотивация: безопасность и территория. Не статус, не свобода, не уважение, как у Грозовых. Безопасность и территория. Этот зверь хочет одного: чтобы всё вокруг было его и чтобы никто не лез.

А я лезу по определению. Меня бросят на его территорию, и само моё присутствие будет для него актом агрессии.

Что если…

Мысль проскочила быстро, неоформленная, на уровне ощущения. Как бывает, когда проигрываешь встречу в голове и вдруг чувствуешь: вот оно.

Что если не замирать и не убегать? Что если дать ему понять, что я не претендую, и при этом показать, что я живой? Не предмет, не добыча, не угроза. Живое существо, которое признаёт его право.