Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

— Я не буду морозить тебя только по одной причине: есть правила, и эти правила надобно соблюдать. Но однажды за тобой придет твой Иван, — Кощей позволил себе усмешку. — И когда он падет он моей руки, я обращу тебя в воробья. Маленького и слабого, чтобы ты не забывала, где твое место.

“Только сердце у меня останется горячим, не то, что у тебя!” — хотелось закричать и добавить парочку эпитетов, но я больно вцепилась зубами во внутреннюю поверхность щеки, только бы сдержаться.

Кощей развернулся на каблуках — плащ колыхнул я тяжелыми волнами — и отправился прочь.

— Пошли, морок, покажи мне, как работает твоя тварь. Повесели меня.

“Шаркунь! Его зовут Шаркунь, бесчувственный ты кусок кости”, — с досадой подумала я.

* * *

Так в нашей темнице появился Добрыня Крылович. Крупный нетопырь вылетел из дальних пещер, которые большую часть времени перегораживала каменная дверь. Её открывали редко, но этого хватило, чтобы в один из таких дней в коридоры пробрался наш Добрыня. Конечно, на тот момент имени у него не было, а был только Шаркунь, который изловил его и таскал с собой, как забавную игрушку, пока не наткнулся на Кощея.

— Думал, всю караульную выморозит, дюже злой ворвался сюда, — говорил Кривель, со стуком опуская кружку на стол.

Для Добрыни соорудили насест, и я сидела рядом и кормила его листами капусты. Нетопырь обхватывал их когтистыми лапками и засовывали в зубастый рот. Носик на черной мордочке был непропорционально большой и вздернутый, обнажавший аккуратные круглые ноздри. Огромные черные уши оказались очень чувствительными и тонкими, и отсветы огня подсвечивали тонкие красные прожилки. Глазки-бусинки светились только в темноте, а в караульной были просто черными и блестящими.

— Почему Кощей такой злой? — спросила я, наблюдая, как очередной листок исчезает в пасти Добрыни.

— Он же темный князь, он и не может другим быть, — Кривель дернул плечом. За последнее время морок изменился: расправил плечи, стал серьезнее, сменил былые обноски на приличный кафтан и штаны, закрывавшие козлиные ноги, а шикарные бараньи рога тускло блестели, натертые пчелиным воском. Он даже как будто вытянулся, стал выше: быть руководителем ему его натуре явно шло.

— Но когда-то же был он… нормальным?

— Надежда ваша найти в господине что-то человеческое очень мила, но оставьте это дело, — Кривель покачал головой. — Я не помню Кощея иным, да и никто такого не припомнит.

— Но почему вы служите ему? — спросила я, в сердцах швырнув капусту на стол. Добрыня сорвался с насеста и приземлился на столе, прямо посреди угощения.

— Понимаете… Не едиными карами да стужей держится Кощей над нами. Не только грозой он является, но и щитом. С ним знаем мы, твари навьи, что будем живы и завтра, и через сто лет, и через тысячу. Ибо защитник он всего княжества темного, — Кривель посмотрел на меня серьезно, весомо. — Кощей строг. Гневен. Но слово его — закон. Обещание — камень. И не шатается оно, не колеблется, как у иных властителей суетных. Вот каков наш Кощей.

“Это невозможно”.

Такова была моя первая мысль, когда я услышала, как морок спокойно говорил о «щите каменном». Я ждала ненависти, страха, подобострастия. Но не этого, только не тихого, истового уважения. Мороки же боятся его? Должны бояться. Но они… верят ему. Он их чудовищный, ледяной, но — порядок. Их константа.

Мой разум, привыкший к четким схемам «угнетатель — жертва», смутился, наткнувшись на эту дикую, не укладывающуюся в голове реальность. Как можно уважать того, кто обращает людей в зверей? Кто обращает в лед за ослушание, похищает и убивает? А Кривель не считал себя жертвой, наоборот, он был учтивым подданным. Мороки живут по скрипящим, леденящим кровь правилам Кощея, но они живы. Веками. Тысячелетиями.

Я постаралась представить Кощея не в гневе, не в ярости, а стоящим на границе миров, спиной к своему царству, сдерживающим что-то такое, от чего от этих самых болотников и кикимор не осталось бы и мокрого места. И этот образ обжег сильнее, чем его холод.

И тут меня пробрала простая до дрожи и в то же время страшная мысль: а смогла бы я уважать того, кто построил власть на костях?

Нет, тут же решила я. Я могу его ненавидеть, могу бояться, могу пытаться его переиграть. Но уважать? Как можно уважать стихийное бедствие? Как можно уважать ледниковый период? Можно пытаться выжить, изучать его законы. Но уважение… это про другое. Это про признание чьей-то правильности, пусть и чудовищной. И этого Кощей от меня не дождется никогда.

— О чем закручинились, Василиса Петровна? — спросил Кривель, наблюдая за мной с хитрецой в глазах.

— Думаю, а могла бы я уважать того, кто обрывает жизни невинных девушек? — без обиняков ответила я.

— Вы бы не сдюжили, — помотал головой Кривель. — Не ведаете вы смирения, силы истинной не ведаете. Но коли могли бы вы быть о бок с Кощеем, так сами опустились бы перед ним на колени, будьте уверены.

Мысль о том, чтобы опуститься на колени перед Кощеем, коснуться щекой его высоких сапог, поймать взгляд льдистых глаз, смотрящих сверху вниз, была настолько унизительной, что в груди стало тяжко. Щеки вспыхнули от гнева, пальцы сжали подол сарафана, и я набрала в легкие воздух, чтобы выдать пламенную отповедь:

— Знаешь что, Кривель? У меня ещё осталось достоинство, и достоинство это определяет меня как человека. И никакой Кощей, никакие его морозные фокусы или эти бредовые металлические каблуки не заставят…

— Василиса Петровна?

Я замолкла, захлебнувшись собственным возмущением. Чувствуя, как пылает лицо то ли от гнева, то ли от смущения, обернулась и увидела в дверях Боню. Очки свои он так и не сменил, что немудрено: в России очки появятся только в семнадцатом веке, а первые линзы — только в тринадцатом. Откуда Боня взял свою пару, оставалось загадкой.

— Боня, дружище! — с наигранной радостью поприветствовала его я. — Как продвигается твое загадочное дело?

Боня поправил очки, переступил с копыта на копыто.

— По этому поводу я к вам и пришел, — только сейчас я заметила, что он прижимает к груди лист, сложенный вдвое. — Справился ещё вчера. Да только все думал: куда сие девать? И понял, что руки мои слишком коротки, посему я здесь. И коли у вас время сыщется…

— Сыщется, — заявила я и похлопала по лавке рядом с собой. Кривель поднял насмешливый взгляд, но тут же вернулся к собственным записям. — Ну, что там у тебя, показывай?

Боня помедлил