Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

её на столе. — Сотрудник компании “Кощеева темница”. Будешь отвечать за финансы и материальные ценности. То есть за монеты и кладовые. Сколько бочек, мешков, ковшей и межней пришло, сколько списали, куда передвинули, переложили и переставили.

— Это все мне можно посчитать? — не веря собственному счастью, выдохнул чёрт. — И даже… записать?

— Лучше б она тебя на соляные копи сослала, — вставил слово Кривель. — Там хоть понятно, чего ждать.

Я с осуждением посмотрела на морока, но тот даже взгляда не поднял, знай график свой корябал, ухмыляясь коричневыми губами.

— Не только можешь записать, а должен! Возьми себе помощников, если нужно, но с ними уже сам договаривайся, а спрашивать всё равно с тебя буду. Кривель будет, — поправилась я.

— Опять я?

— А ты у нас руководитель подразделения “темница”, — в тот день я была чрезвычайно щедра на должности, как царевна-лягушка на лебедей из рукавов. — Извини, Кривель, но больше некому. Видишь лучше кандидатов? Вот и я не замечаю. Возможно, Кощей, оценив новую систему, выпишет кого-нибудь из тёмных менеджеров, но пока придётся обходиться своими силами.

— Ой, сыплете вы словами заморскими, Василиса Петровна, и чудится мне, будто неправду какую за ними спрятать стараетесь, — вздохнул он.

Кривель сам не догадывался, насколько близко он был к тому, чтобы открыть главный метод мошенников: говори много, уверенно и не понятно. Три столпа на которых держится продажа любого хлама, начиная от курсов инфоцыган, через сверхмощные пылесосы, заряженную воду и спиритические сеансы и дальше, дальше в прошлое, до самых пирамид, до Вавилонской башни, а то и до сотворения времен. Но Кривелю повезло: я не была мошенницей, и скучая в ожидании спасения, честно применяла профессиональные навыки, за которые мне когда неплохо платили. Уж всяко лучше, чем миской полбяной каши.

— Я ж не местная, — улыбнулась я. — Знаешь, сколько славянских племен на одной только равнине живёт? Не смотри на меня так, я сама не помню, но точно больше десяти. А ты говоришь — слова заморские. Языки у нас похожи, конечно, но диалекты отличаются. Да что далеко ходить, вот Москва с Питером… — и осеклась, заметив, как встрепенулся Кривел, поднял любопытные глазки. — Ничего, забудь. Из города я далекого. Из Тридесятого царства, Триодиннадцатого государства. Занимайся графиком своим дальше, ты вон лишнюю букву в слове “среда” написал.

— Как же это, Василиса Петровна? — спросил Кривель, подняв бумагу и рассматривая свои каракули издалека. — Середа испокон веков через “ять” писалась.

И снова пришлось прикусить язык. Это только в книгах люди, попавшие в другую эпоху, к месту вспоминают исторические события и сыплют знаниями направо и налево, успевай только уворачиваться. В реальной жизни, оказавшись в котле, где было намешано густое варево из древней Руси и сказочного мира, барахтаясь в самой гуще событий, я едва ли могла вспомнить что-то важное или полезное. Да и задача у меня была простой: выжить и дождаться свою и.о. Смерти, которая обещала разобраться с бумажками своей небесной канцелярии.

Поэтому, не обращая внимания на самодовольного Кривеля, я вновь обратилась к Боне:

— Понял меня, бухгалтер мой византийский? Прямо сегодня можешь начать учет, а с завтрашнего дня отмечай все приходы и расходы.

— Понял, Василиса Петровна. Только это… Кто ж мне позволит?

Я не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Ну как же, — принялся растолковывать Боня. — Меня вечор поколотили токмо за то, что рожей не вышел, а завтрашнего дня я приду богатства считать да за растраты спрашивать? Меня ж в этих же бочках и потопят.

— Потопят, — со вздохом отозвался тот, и в голосе его зазвучала незнакомая мне прежде взрослая усталость. — Но Василиса Петровна правду говорит: коль порядок не наведем, сами завтра без порток останемся, а Мокши всякие только жиреть с того будут.

Боня, прижав к себе свои записи, замотал головой, и в глазах его мелькнуло что-то странное — то ли ужас, то ли восторг.

— Значит… мне считать можно? Настоящим счётом, со всеми записями, чтоб… чтоб никто не изничтожил? — он осекся, будто боялся, что сейчас его высмеют. Уши его, большие, заостренные, с жидкими кисточками тонких шерстинок на концах, дрожали то ли от страха, то ли от предвкушения, и пятачок нервно дергался вверх и вниз.

Я не сдержалась и рассмеялась, коротко, но искренне:

— Можно, можно, считай.

— А я дам тебе парочку болотников, — вмешался Кривель, — пахнет от них дурно, зато силищи в них — немерено. И жрать много не просят, очисток в корыте нарубить им — они и спасибо скажут. Так что не робей, булгарин, обеспечим тебе это… Как там, Василиса Петровна?

— Достойные условия труда, — подсказала я.

Боня ещё раз оглянулся по сторонам, словно ждал удара в затылок, потом глубоко вздохнул, обнял свои записи и шепнул, не то себе, не то нам:

— Достойные… условия… труда… вот оно как…

Глава 7. От смены места заточения итог не меняется

Темница больше не казалась мне мрачным местом, полным отчаяния. Караульная переместилась ближе ко входу в подземелье, а старое помещение теперь было личным кабинетом Кривеля. И — негласно — моим. В камине огонь лениво лизал поленья, редкие искры звездочками вылетали и гасли на металлическом настиле. На небольшой печке в углу звенел крышкой котелок, а в нём кипел густой компот. Даже не компот, а ароматная насыщенная взвесь. Сколько я ни искала кофе, ничего похожего на Русь ещё не завезли, так что яблочно-ягодный напиток стал настоящим спасением и символом новой корпоративной культуры. В другом углу, подальше от огня, появился грубо сколоченный шкаф, что звался непонятным словом “Архив”. Туда мы методично складывали все графики, записи и берестяные грамоты, а в отдельном ящике под замком лежала свежевысушенная бумага.

Случился у нас и забавный казус: Добрыня устроил забастовку. Три дня он отказывался заверять рабочие талоны морокам, из-за чего Кривель обещал им поставить прогулы. Мне рассказали только тогда, когда рабочие сговорились придушить скандального нетопыря, а на его место найти лесного кота.

Когда я пришла во вторую караульную, что отныне служила нам пропускным пунктом, напряжение там можно было ножом резать, как и серный морочий дух. Недовольные работники сгрудились вокруг насеста Добрыни, шумели, ругались и грозили вот-вот снести шаткую постройку. Сам виновник беспорядков забрался повыше и там отдыхал, невозмутимо завернувшись в крылья.

— Пропустите! — громко потребовала я. — Дорогу трудовой инспекции!

Мороки не сразу меня услышали. Первыми обратили внимание те, что стояли ближе всего к выходу. “Это она”, “это из-за неё”, “она виновата” — раздалось со всех сторон шёпотом,