Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

Я нагнулась и потянула Боню за шиворот из-под лавки, уже было открыла рот, чтобы разразиться длинной проповедью о достоинстве и порядке, когда воздух в караульной вдруг будто застыл. Мы не услышали шагов. Не было привычного металлического звона, что заранее предупреждал о его приближении. Просто дверь с грохотом отлетела к стене — на пороге стоял Кощей.

Комната застыла в нелепой немой картине: Кривель — согбенный над столом, заваленным берестой; я в одном нижнем платье сижу по-турецки на скамье с вытянутой рукой, вцепившись в задыхающегося от ужаса Боню. И он — высокий, черный, неподвижный, словно сама тьма прорвалась внутрь.

Против воли взгляд мой скользнул по строгому чёрному кафтану вниз, к ногам. В тот день Кощей сменил свои умопомрачительные сапоги с обитыми металлом каблуками на другие, невысокие, из мягкой чёрной кожи, в которых он мог красться, как кот. И потому мы оказалась застигнуты врасплох, словно крысы.

Мне показалось, что молчание длилось вечность. Целую вечность, ледяную, невыносимо удушливую Кощей переводил взгляд светло-голубых глаз с Кривеля на Боню и обратно, а потом спросил, негромко и как будто нежно, только нежность эта острием вонзилась под лопатки:

— Поведайте, нечистые, что тут у вас происходит?

Кривель вскочил, и табурет опрокинулся назад. Боня вздрогнул от грохота и попытался уползти под лавку, но я все ещё крепко держала его одеревеневшими пальцами.

— Батюшка Кощей! — начал было Кривель, отвесив поклон, и слова эти выскользнули из него легко и привычно. А потом морок запнулся, дернул голову в мою сторону. Несколько мгновений он боролся с собой, морда его стала какая-то серая от внутренней борьбы, и наконец он проговорил, сдавленно, но чётко: — Великий Кощей, что смущает вас в работе нашей? Аль царевны не кормлены? Иль царевичи не пуганы?

Кощей посмотрел на него долгим внимательным взглядом. Я отпустила несчастного Боню, сползла с лавки и оправила платье: захотелось соответствовать серьезности момента.

— Ты, Кривель, в старосты у нас податься решил? — осведомился Кощей. — Забыл, что я с самоуправцами делаю?

Кривель помнил. Я видела это по его лицу и по тому, как заблестели влагой его глаза. Но это уже был не мелкий морок, что подначивал меня, сидя под решёткой темницы. Теперь он был руководителем подразделения, и держался за это звание, как утопающий — за соломинку. Если бы он хоть на мгновение задумался, кто назначил его на эту должность, если бы вспомнил, что всё происходящее — идея случайной царевны… Но Кривель не вспоминал. Он держал спину прямо и докладывал, не лебезя, но и не наглея.

— Вина моя, великий Кощей! Да токмо положение требовало действий сиюминутных, а вы отлучиться изволили, вот и пришлось нам своим умом…

— Своим умом? — повторил Кощей, и в голосе его послышался гнев. — Умом передо мной хвастать вздумал? Почему в моей темнице мороки в стайки сбиваются и бунт поднимать хотят? Почему в кладовых вой стоит? Отчего мышь летучая к службе моих мороков не допускает? И наконец, — тон его стал совсем холодным, я невольно поёжилась, — отчего по темнице моей царевна полуголая разгуливает?

Кощей резко указал в мою сторону длинным пальцем, белым, с темным концом, будто в золе испачканным, и длинным загнутым когтем. Я икнула.

Кривель мог отбить любое обвинение. Рассказать, что мороки испокон веков сбиваются в группы, и группы эти скоро разорвут темницу на части, что рабочие в кладовых воют потому, что у них возможность воровать отобрали, что Добрыня Крылович добросовестно несёт службу и не допускает к работе пьяных мороков и дебоширов… Но с последним обвинением он ничего поделать не мог, а потом повесил голову, словно ему невмоготу больше было рога держать.

— Моя вина, Кощей-батюшка, — проговорил Кривель.

Кощей взирал на него сверху вниз властно, холодно, и губы его сжались в жестокую линию.

— Ты ослушался моих указаний, Кривель. Возомнил себя кем-то, кого только Чернобог знает. Нарушил мой порядок, устроил в моих темницах разлад и непотребства. И позволил себе очернить царевну Василису. За это голова твоя висеть будет…

— Секундочку!

Я шагнула вперёд, не дав себе и мгновения на размышление. Картина, как забавная голова Кривеля торчит на копье у ворот чёрного терема, встала перед глазами так ярко, что страх мой тут же уступил решимости.

— Голова твоя будет висеть на копье моём чёрнокованном! — продолжал Кощей, и голос его становился всё ниже, всё злее, а вокруг головы появилась тёмная дымка, как туман или дым. Внимания на меня он не обращал.

— Гм! Извините, господин Кощей! — снова перебила я его, на этот раз громче.

Кощей медленно повернул голову и наконец увидел меня.

Нет, поймите правильно, он и до этого замечал и меня, и мой непотребный вид, замечал, но как будто не видел. Я была функцией, почти мебелью или домашним животным. Чем-то таким, что не требует особого внимания или осознания, как будто и предназначение моё, и роль определены и всем участникам предельно ясны. Но стоило мне вмешаться, как Кощей посмотрел на меня по-настоящему, и от взгляда этого мне стало дурно.

В нём плескалась ледяная безразличная ненависть.

— Господин Кощей, вообще-то это я, — слова не хотели срываться с губ, примерзали к ним, как льдинки, но я заставила себя сказать. Что Кощей мне сделает? Я же не морок, за мной вон Иванушка едет, меня нельзя просто так на копьё, верно?

— Что — ты? — и снова эта убийственная мягкость.

— Ну… вот это всё, — я обвела рукой бывшую караульную. — Вертикаль власти, график дежурств, разделение труда, бухгалтерия, товарные накладные…

Боня тихонько заскулил под лавкой.

— Василиса Петровна! — выдохнул в ужасе Кривель. — Зачем вы…

Но я уже распалилась, и какой-то морок уже не смог бы меня остановить.

— Нет, Кривель, не затыкай мне рот! Я всё скажу этому… Тебе-тебе, Кощей, и нечего так на меня смотреть! — болезненное возбуждение сковало грудь, сдавило горло. Руки мои принялись мелко дрожать то ли от холода, то ли от волнения. — Кривель нарушил порядок, говоришь? Ха-ха, никакого порядка у тебя тут никогда не было, а потому и нарушать нечего. Да, и не нужно делать такие глаза. К тебе аудиторов сюда отправить, вот бы они на штрафах озолотились!

— Ты забываешься… — проговорил Кощей.

— И это я забываюсь! У самого мороки на службу ходили, как бог на душу положит, — я загнула один палец. — Пили мёд без всякой меры, проматывали жалованья русалкам на бусики. Кто-то работал неделями к ряду, кто-то хвосты протирал, а