Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

перед лавкой, как будто не решался, а потом все-таки уселся рядом и развернул лист, бережно расправив его на столе. Лист был испещрен аккуратными греческими буквами, маленькими, расположенными в столбцах, разделенных вертикальными и горизонтальными линиями. Я не понимала ни слова, только выхватывала знакомые с курса физики буквы. Боня же не торопился что-либо разъяснять, только смотрел с подозрением на Кривеля.

— Не стесняйся, мы все здесь заодно, — я хлопнула чертика по плечу. — Если ты только не задумал дурного.

— Нет-нет, — поспешно возразил Боня. — Я же наоборот, недостатки изыскал. Вот же, смотрите, бочки с медом. Здесь было аккурат девять штук, на довольство потрачено полбочки, полбочки — на жалованье. Осталось?

— Восемь?

— Должно так быть, но в запасне я насчитал только семь. А далее, поглядите! — красный коготь заскользил по шершавой бумаге. — Снова полбочки на жалованье, а в остатках всего шесть.

— У вас или медовый фонтан открылся, или кто-то бессовестно ворует, — хмыкнула я. — И так со всеми запасами?

— Почти. Квас хлебный — исчезает понемногу, но постоянно. Рыбий клей для стрел — добрый горшок пропал. Свечи сальные, что из мертвецкого жиру, словно растаяли, сухари суровые — полмешка, иглы костяные для шитья… Даже веники банные из березы вязанные — и тех не досчитался! — Боня перевел дух. — И самое дивное — соль. По жменьке, но пропадает. Кому столько соли понадобилось?

Я постаралась что-то вычитать в записях Бони, но тщетно: на древнем греческом я читать не могла. Даже на современном не могла, чего ж душой кривить.

— И что ж, никаких следов? Никто ничего не видел, не знает?

— Как же не ведает? Ведает. Мед вот отлили по личному приказу Мокши. Устному.

Я нахмурилась, вспоминая, кому принадлежало имя, звучавшее так знакомо. Не сразу, но на ум пришёл неказистый морок, безрогий, с невнятной и незаметной внешностью, который так дорожил тряпками, что пошли на бумагу. Он периодически появлялся то там, то здесь, как и каждый из служителей темницы, потому что в ней не было никакого порядка и никакой системы, но он вовсе не был похож на того, кто занимается откатами или проворачивает тёмные делишки в не менее тёмных подвалах Кощеева терема. С другой стороны, тут же подумалось мне, зачастую самые невзрачные работники оказываются самыми изворотливыми.

— Мокша? Он-то тут причем? И что это за основание такое — устный приказ?

— Так других у нас и не имеется, Василиса Петровна, — Боня поправил очки. — Засим я и явился к вам.

— Явился он… — я потерла переносицу. — Что скажешь, Кривель? Пропадает добро у тебя из-под носа.

Морок снова оторвался от бумаги, на которой любовно выводил буквицы. Насколько я помнила русскую историю, к десятому веку Кирилл и Мефодий уже создали славянскую азбуку. Я не знала, родились ли эти выдающиеся люди в Кощеевой реальности, но совершенно не удивилась наличию письменности.

— Василиса Петровна, а я тут с какого боку? — застонал Кривель. — Помилуйте, я же не управитель темницы!

— А кто управитель? Мокша? Или, может быть, Скура?

Кривель сплюнул:

— Тьфу вам на лысину, Василиса Петровна!

Морок больше не выглядел забавным. Он выделил меня как кого-то большего, чем бессловесная пленница, а потом быстро догнал меня по влиянию в собственных глазах и в глазах прочих мороков. Негласно он взял на себя управление темницей, хоть и всякими способами увиливал от прямой ответственности, а потому позволял себе дружеские, порой фамильярные изречения, от которых Боня только морщился. Морщился, но не втягивал голову и не вздрагивал, из чего я делала вывод, что он не боялся, просто был сторонником подчеркнуто официального общения, как всякий талантливый бюрократ.

— Я вот что тебе скажу, Кривель, — заявила я, все больше распаляясь. — Устные приказы — это дыра. Дыра в системе управления, дыра в вашем бюджете, дыра в вашем жаловании в конце концов, потому что однажды вам его не хватит! И когда все уплывет, жрать вам будет нечего!

Я вскочила и стукнула кулаком по столу. В караульную проснулись морды сразу нескольких мороков, но Кривель тут же велел:

— Пошли вон! А то оштрафую за лодырничество!

“Штраф” стал магическим словом — мороки тут же юркнули обратно в коридор.

— И вы успокойтесь, Василиса Петровна! — строго велел мне Кривель. — Сядьте.

Мне стало неловко. Что я разошлась в самом деле? Я в темнице не на жаловании, это не моя компания и в кейс мне её не засчитают, что уж говорить о том, что стучать кулаком по столу просто неприлично. Но мне отчаянно не хватало движения, развития и изменений, жарких дебатов, а тягучее постоянство сказочного царства нагоняло тоску. Оно затягивало, цеплялось за ноги, заставляло замедлиться и взглянуть внутрь себя, а это последнее, что мне хотелось делать.

— Извините, Кривель, Боня. Я не на вас, я злюсь на всю эту систему. Это же бардак.

— Ваша правда, да только заведено у нас так, — философски протянул Кривель. — Уж пару веков как. Сие есть исконный порядок вещей: сильный берет, слабый отдает, а учитывают то, что не растащили.

— Кривель, миленький, но так нельзя, — протянула я. — Мое бюрократическое сердце кровью обливается.

— А что поделать, — вздохнул морок и вывел кривую “веди”.

Я посмотрела сначала на него, потом на Боню, что скромно делал какие-то пометки в собственных записях, и поняла, что в ближайшее время в темнице кое-что немного изменится. А может, многое и сильно. Поэтому я затаила дыхание на самой границе этих перемен, когда уже занёс ногу, но тебя всё ещё немного качает: вперёд-назад-вперёд… Кривель усердно скрипел пером, Боня сопел над своими греческими загогулинами, Добрыня шуршал носом по кожистым крыльям, снаружи топали и переговаривались мороки. Кощеевы подземелья жили своей обычной хаотичной жизнью, в коридорах царило подобие броуновского движения, в запасниках тихонько таскали припасы, за спиной Кощея совершались мелкие, а оттого особо обидные должностные преступления. Славные, добрые времена без порядка и контроля, даже жаль немного. Я медленно набрала в легкие спертый воздух, пропахший морочьей кожей, прикрыла глаза… а когда открыла, была готова к бою с хаосом.

— Так, Боня, слушай распоряжения! Отныне ты назначаешься главным — и пока единственным — бухгалтером.

Он вздрогнул, поднял на меня испуганные черные глаза и проблеял:

— За што-о-о, матушка Василиса Петровна?! Я же отроду чёрт царьградский, не булгарин! Нельзя мне в ихнюю веру… Помилуй, не губи! — стащил со стола лист, прижал к груди, как последнее своё сокровище, как будто говорил: если в ссылку, то с инвентаризацией!

— Не болгарин, а бухгалтер. Да отдай ты! — я с трудом отобрала бумагу у Бони и разгладила