Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

взвизгнул по-поросячьи, его друзья вцепились мне в предплечья, упрашивая отпустить. Вот только сам Скур не выглядел ни испуганным, ни подобострастным. Он смотрел хмуро исподлобья, буравил меня полным ненависти взглядом, но молчал.

— Ты понял меня? — я тряхнула его для пущей весомости.

— Понял, — буркнул он в ответ. — Много чего понял…

Я разжала пальцы и освободила Скура. Окинула ещё раз взглядом мороков, едва различимых в темноте коридора, развернулась и пошла прочь.

— За мной, — велела я Боне, проходя мимо, и он засеменил следом, даже не оглянувшись на обидчиков. Не останавливаясь, я протянула ему очки, и он водрузил их на нос пятачком.

— Вовсе необязательно было это делать, — негромко, как будто неохотно, проговорил Боня. — Я бы сам сподобился. Но все равно спасибо.

Я покосилась на морока. Он выглядел донельзя серьезным, и очки его блестели в свете редких факелов. Точнее, блестела только одна линза, пылая огненным желтым, вторая оказалась безнадежно треснутой.

— С таким мало кто справляется сам, — весомо ответила я. — Уж если ты угодил в яму буллинга, то попытки выбраться оттуда будут вызывать лишь новые приступы веселья. Помогает лишь что-то действительно внушительное: хороший мордобой или вмешательство третьих сил. И мордобоя я что-то не заметила.

— Больно много вы понимаете, — не слишком уважительно проворчал Боня.

— Я училась в провинциальной школе, а некоторые дети бедных рабочих ничуть не лучше мороков.

Мы повернули и покинули наконец невысокие полутемные боковые коридоры, выйдя в главный, который я про себя обозвала “Бродвеем”. Если повернуть направо, можно было выйти к караульным помещениям, налево был пост и главный вход, а ещё деревянная винтовая лестница, по которой любил спускаться Кощей. Стук металлических каблуков о ступени первым сообщал о его приближении.

— Я не морок, — сказал Боня, и в голосе его послышалась едва заметная обида.

Я пригляделась к нему получше. Боня был невысокого роста, как и прочие мороки, имел козлиные ноги, покрытые бурой кудрявой шерстью до самого живота, на котором не было пупка. Вместо ожидаемого овечьего над кудрявым задом торчал поросячий хвост. Кожа у Бони была коричнево-красной, но не яркой, а землистой, голову венчали рожки, небольшие и острые, а вместо носа на неожиданно интеллигентном лице оказался пятачок. В общем, Боня имел вид мелкого духа и хоть и отличался от прочих мороков, мог с легкостью сойти за подвид одного из них.

— Тогда кто же ты?

— Я черт, — не без гордости сообщил он и добавил, выкатив колесом тощую грудь: — Бенедикториус Рогус! Прямиком из Византии прибывши по обмену культурному.

Я присвистнула. И правда, если на минуту забыть о подобии славянской культуры, которая окружала меня на каждом шагу, то Боня был типичным хрестоматийным чертом. Именно такого мог был оседлать Вакула в ночь перед рождеством, такой мог бы явиться в мещанской одежонке проходимцу Невзорову. Но в русской традиции было изображать черта или злобным и порочным, либо глупым и нелепым, а в Бенедикториусе было что-то… сдержанное, почти интеллигентное, что вызывало диссонанс и смущало своей неправильностью.

— Так это ты тот самый внучок Чертовой бабушки, — с улыбкой вспомнила я.

Боня вмиг стал хмурым.

— Наслышаны, да?

— Наслышана, — я не стала спорить. — Твоя бабушка мне давала нам в котлах варить сырье для бумаги.

— Мне она, строго говоря, не бабушка вовсе. Черти детей заиметь не могут. Но вы правы, она придерживается традиций и предпочитает в котлах варить людей. А тут ей приходится варить еду да греть воду для бани. С другой стороны, это лучше, чем стать пеплом в аду.

— А что, она могла стать пеплом? — удивилась я. Мы продолжили путь к моей темнице: направо и, не доходя до караульных, ещё раз направо.

— Даже у чертей есть свой срок, — с философским спокойствием отозвался Боня. — Бессмертием Бог только ангцев наделил да души людские. Вот Владыка Люцифер — он бессмертен, ибо ангел по природе своей, но нам такое благословение он подарить не может.

— Благословение… Или проклятие.

— Что? — переспросил Боня, потому что последнюю фразу я пробормотала под нос.

— Ничего. Мы пришли. Спасибо, что проводил, Бенедиктус… Бенедиктр…

— О, ради ада, зовите и дальше меня Боней!

— Договорились, Боня, — улыбнулась я и открыла решетку. Та отозвалась тихим печальным скрипом. Но прежде, чем я вернулась в заточение, черт сказал:

— Вы говорили, что варили бумагу в бабушкиных котлах.

— Да, — ответила я, не понимая, к чему он клонит.

— А не могли бы вы дать мне один лист?

Я сначала удивилась, а потом рассмеялась так, что Боня смущенно поправил очки на пятачке. Целое стекло вновь поймало отблеск факела.

— А ты не промах! Я только что вытащила тебя из лап мороков, а ты уже тянешься за новым одолжением.

— Это для дела. Важного, — добавил Боня.

— Что за дело?

— Этого я пока поведать не могу. Есть у меня некоторые догадки, и сначала их проверить надобно.

— Какой ты загадочный, черт Боня. Ладно, считай, что ты меня заинтересовал, — я прошла в комнату к сундуку, где хранились драгоценные сероватые листы. — Эта бумага на вес золота, и я подарю тебе листок, но! — я выдернула его прям из лап чертика. — Если ты пообещаешь показать, что ты с ним сделал. Договорились?

— Ежели все получится…

— Нет, ты должен в любом случае показать! Иначе не отдам тебе бумагу.

Боня помедлил, мордочка его замерла в раздумьях, а потом он кивнул.

— Хорошо. Но если расчеты будут ошибочные, я вас предупредил.

— Договорились, — я отпустила листок, и тот перекочевал в неожиданно трепетные пальцы Бони. Он аккуратно сжимал бумагу, словно настоящее сокровище, чем сильно меня порадовал, и мне уже почти было не жаль бумаги для странного заграничного черта. С этими мыслями я вернулась в комнату, мимоходом бросила взгляд на самодельный календарь, и тут же настроение мое ухудшилось: по всему выходило, что завтра коридоры вновь наполнятся стуком металлических каблуков, а их мне хотелось слышать в последнюю очередь.

Глава 6. Византийский бухгалтер

Иголка с тихим сухим хрустом протыкала ткань и выходила с другой стороны, таща за собой шершавую нить. Я перехватила иглу и снова воткнула её, добавляя ещё один штрих к голове Чужого. В последнее время у меня оставалось все меньше времени для вышивки. Дни мои заполняли дела темницы, потому что введение графика дежурств не прошло гладко. Теперь не получалось “забыть” про смену, забиться в дальний угол и грызть там куриную ногу, не получилось бы забрать жалования больше, чем полагалось, или уйти со службы раньше, улизнув к кикиморам. Начались волнения, и что