Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

— … а потом он сватьёв прислал, видно запало в его сердце, какую я отповедь ему дала, — рассказывала Мирояра. — И ведь понравился он мне сразу, чего греха таить, но вёл себя, как будто с клёна свалился: ни стыда, ни разума. А через седмицу глядь — сватья у нашего порога. С родителями они всё обговорили, всё чин по чину. Смотрины были такие приятственные.

— А как зовут-то его? — спросила я.

— Елисей, — мечтательно выдохнула она. — И ведь оговорили осенью свадьбу справить, так вот нелёгкая, налетел по сенокосу Кощей и унёс меня в терем свой, в темницы каменные. Так и сижу здесь, света белого не видя. Только недавно на солнышко полюбоваться вышла, и то тебе благодарностью.

Я отмахнулась:

— О, да ерунда всё это. Международное право защищает даже пленных, так что ты можешь бороться за свои права. Ну, по крайней мере, пока тебе в лицо не смотрит автомат, — пожала плечами.

— Автомат? А что это такое?

Я спохватилась: совсем забылась с этими рассказами про будни царевен и сболтнула лишнего.

— Ну, это такая железная штука, вроде самострела, только без лука. Сам стреляет, быстро и громко, — я махнула рукой. — Думай о нём, как о страшно сердитом духе войны. Да ты не волнуйся, я свой дома забыла.

Мирояра подобралась ближе к решётке и заговорила тихо-тихо:

— А смог бы дух войны твой Кощея победить?

Я задумалась.

— Нет, навряд ли. У него ж смерть в яйце, а яйцо в утке. Тут одним автоматом не обойдёшься.

— Ясно, — разочарованно произнесла она. — но всё равно жалко, что забыла.

* * *

Наша странная женская дружба продлилась недолго. Если за окнами не лил дождь, мы выходили на короткую прогулку, и в тот день случилось так же. Погода выдалась тёплой, но пасмурной. Мы втроём сидели у озера, у самой воды. Теперь я понимаю, что это была наша последняя спокойная прогулка.

Марья устроилась на деревянной скамеечке, принесённой по её приказу из терема. В её руках — шерстяная накидка, которую она так и не надела. Она сидела прямо, с достоинством, глядя на водную гладь, словно старая воительница, что обдумывает следующий бой.

— …и встал тогда Добрыня против Змея, и девять дней они рубились, — рассказывала Марья, тихо, певуче, с характерной для неё степенной важностью. — А на десятый день Змей ослаб, а Добрыня достал меч свой булатный да и отсёк ему обе головы разом. И тогда…

Мирояра, устроившись на расстеленной шали, грызла яблоко. Откусывала крошечные кусочки, аккуратно, будто боялась уронить хоть каплю сока. Щёки её чуть порозовели от ветра, локоны выбились из причёски и путались на плечах.

— А потом? — спросила Мирояра, не поднимая глаз.

Марья положила ладонь на колено, задумалась, и чуть качнула головой.

— Потом богатырь освободил девицу из плена, и бежали они чрез лес тёмный, трясину зыбучую, мимо реки с кисельными берегами прямо в родную его деревню. Но молвят, что с девицей уже было не так просто: ведь не всякая из плена выходит прежней.

Я сидела ближе к воде, спиной к подругам, опираясь локтями в колени и положив голову на ладони. Ноги мои касались высокой холодной травы. Я смотрела на лес. Сосны уходили в сизую глубину, и лес, на первый взгляд седой, древний, недвижимый, казалось, дышал и жил. Внутри него что-то происходило, менялось, двигалось, а что — глазу не видно.

— А знаете, подруги мои сердечные, я тоже сбегу, — заявила вдруг Мирояра, сурово нахмурив черные брови. Она была удивительно хороша тогда, и рассеянный свет делал её красоту тоньше и ярче. — Как богатырь Никита.

Марья сжала руки в кулаки на коленях.

— Ты это брось! — велела она строго. — Ты не богатырь, а девицы от Кощея ещё не сбегали.

— Откуда бы тебе знать, Марьюшка? Вокруг лес, ищи-свищи меня в нём.

— Вот именно, — Марья посмотрела прямо, так, что даже у меня мурашки по коже побежали. — Лес этот не простой. Это граница между миром живых и мертвых, и не каждый сквозь него пройдёт. А не веришь, так послушай сказ…

Она не успела начать: до нас донеслась дробь лошадиных копыт.

— Никак скачет кто? — спросила Мирояра. Она встрепенулась вся, обратилась к лесной дороге, откуда слышался топот. Мы с Марьей встревоженно переглянулись.

Тем временем на дальнюю поляну выскочил конь, серый в яблоках, в богатой сбруе. В седле восседал мужчина в темно-красном кафтане с блестящей кольчугой поверх него, сапогах с загнутыми носами и шапке с меховыми отворотами. У стремени была прилажена сабля. Я так и замерла с бесстыдно раскрытым ртом, потому что молодец этот будто сошёл со страниц детской сказки. Он остановил коня усталым движением, осмотрелся… и тогда его взгляд застыл на ней.

Мирояра вскочила, не помня себя от волнения, закричала:

— Елисей! — и голос её звенел и крошился.

Я стояла, словно примерзла к серебристой траве, и не могла поверить своим глазам: вот оно, обещанное, сбывается на моих глазах. Царевич прискакал спасать свою невесту, он посадит её на доброго коня и увезет в родной терем, где сделает женой. И добро снова победит. А это значит, что и мне ещё есть, на что надеяться.

Елисей потянул за поводья, конь заплясал на месте, разворачиваясь, и Мирояра не утерпела, подхватила юбки и бросилась навстречу жениху со всех ног! Но в следующий миг её отбросило назад, словно она наткнулась на стеклянную стену.

— Не торопитесь, Мирояра Боеславовна, — вперёд вышел морок, необычно высокий, бледный, с длинными руками. Он всегда присматривал за нами на прогулке, но держался в стороне, а тут вышел вперёд, плечи расправил, голову поднял. И куда только делась его потешная неловкость? Морок стал похож на настоящего темного духа, опасного и непредсказуемого.

— Всё чин по чину быть должно, — сказал он, — по порядку.

— Что ж ты такое молвишь? — спросила Мирояра со слезами на глазах, а потом застыла, глядя на терем.

Потому что из-за него показался ещё один всадник. Конь под ним был черным, как смоль, и тощим, словно чумной. Ноги длинные и тонкие, рёбра торчат, живот провалился. Конь гнул крутую шею, а грива его дымом оборачивалась, клубилась вокруг морды, и сквозь её клубы глядели свирепо зелёные глаза. Копыта коня были объяты пламенем, и там, куда ступал он, вмиг трава жухла и чернела.

А на страшном коне сидел сам Кощей, Великий и Бессмертный. Не было на нём ни кольчуги,