Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

Кощей прошествовал мимо нас с Марьей, не удостоив и взглядом, и кожи коснулся его холод. Кощей же двинулся по следу беглянки с достоинством аристократа, будто знал, что та никуда не денется. Так и оказалось. Мирояра, добежав до леса, кинулась в него и тут же отпрянула назад. Она пыталась проникнуть под спасительную сень, но кусты сплетали ветки, красные стволы сосен смыкались, крапива вытягивалась колючей стеной. Бедняжка бросалась снова и снова, как птица, бьющаяся в клетке, но все было тщетно. Мирояра обернулась, косы её взметнулись, и закричала, увидев, что Кощей настиг ее, бросилась вдоль кромки леса. Кощей этого не простил. Замерев у озера, мы видели, как он вытянул руку, с длинных пальцев, темных у концов, сорвался ледяной вихрь, коснулся девушки… и та обернулась небольшой совушкой — сычиком.

Я прижалась к Марье, вцепилась в ее предплечья, а она стояла прямая и статная, как береза, молчаливая и суровая. Сычик закричал отчаянно, почти по-человечески: “Кьююююююють!” — и рванул вверх, но Кощей ловко поймал его за хвост, а потом обхватил рукой: птичья головка между средним и безымянным пальцами, указательный и мизинец под крыльями. Птичка дернулась ещё раз и обмякла в холодной ладони злодея.

Кощей направился обратно так же спокойно и размеренно, как и прежде, и мы с Марьей были вынуждены стоять и ждать его приближения, не столько не в силах отвести взгляда, сколько не в праве.

— Да за что он с ней так? — зашептала я, не надеясь на ответ. Но он пришел:

— За то, что ослушалась. Молвят, растет у Кощея Зимнее древо, и на том древе сидят всяко разные птицы. Коль добрый молодец сможет победить Кощея и отыскать то дерево, да узнает, кто из всех птиц заколдован, тот в невесты себе царевну получит.

Кощей стал ещё ближе, Холодные глаза его больше не окутывала дымка, но длинные фарфоровые пальцы, темные на концах, с длинными когтями, по-прежнему сжимали совушку.

— В если не узнает?

— Тогда превратится молодец в ворона черного и будет Кощею до конца жизни прислуживать.

Я наблюдала, как он прошел мимо, словно нас и не было рядом, как будто мы существовали в разных с ним реальностях. Я боялась, что Мирояра мертва, но заметив легкое движение крыльев, испытала облегчение столь сильное, что едва устояла на ногах.

— Так себе тамада, и конкурсы ужасные, — мрачно прокомментировала в удаляющуюся спину. — Что, нельзя по-человечески? У нас товар — у вас купец, деньги на поднос, из туфли самогона тяпнуть — и под венец?

— Нельзя. Ибо Кощей не человек и не может по-человечески.

Возразить на это было нечего.

* * *

— Беда у нас, Варвара Петровна!

У решетки стоял Кривель и держался за неё трехпалыми руками, но внутрь не входил. Я была сама не своя долгое время, сколько — уж и не считала. Та сцена у озера стояла перед глазами, мешала спать и отравляла каждое утро. Я перестала выходить из темницы, несмотря на открытую дверь, стала мало есть и не отвечала на попытки мороков говорить. Они побродили-побродили вокруг да плюнули, и меня это полностью устроило. Даже Кощей, который совершил уже пару обходов, не удостоился моего взгляда: его я предпочла бы больше не видеть никогда. А теперь вот Кривель стоял у решетки и хмурился, жалуясь на проблемы.

— Что случилось? — спросила я, впрочем, без особого интереса.

— Кикиморы растащили тряпки, — доложил он.

Я подняла взгляд:

— Какие тряпки?

Глаза мои болели, веки были тяжелыми, а под них будто песка насыпали — так тяжело мне давались бессонные ночи.

— Так как же, Василиса Петровна? Те, что вы для бумаги замочить велели. Кикиморы их на поляне увидели, как рубахи и юбки намотали и в болото свое убрались.

Я потерла лоб, с трудом справляясь с раздражением:

— Так какого лешего вы их на поляне замачивали? Замочите в подвале!

Кривель кивнул серьезно и скрылся, чтобы спустя несколько дней появиться снова:

— Беда, Василиса Петровна! Чертова Бабушка не дает нам чаны, чтобы пульпу вашу сварить.

— Какая бабушка? — я даже икнула от удивления.

— Так Чертова же. Внук у неё тут Кощею служит, по обмену межнациональному да культурному. Из самой Империи Византийской прибыл! — Кривель поднял когтистый палец. — Ну, и она за ним увязалась…

Абсурдный до иронии мир Темного царства вновь ворвался в мою жизнь, ломая лед, который сковал душу, и разгоняя туман в голове. Черт из Византии по культурному обмену! Как это можно игнорировать?

— Допустим, — осторожно согласилась я. — И что случилось?

— Чертова бабушка не дает нам котлы. Говорит, самой нужно, — терпеливо повторил Кривель. — Говорит, что тряпки варить по уставу не положено.

— По какому уставу? У вас уставов отродясь не было. Пусть покажет его сначала, да с подписью Кощея, вот тогда поговорим. И Кривель, — окликнула я морока, когда тот уже почти ушел, — не ссорьтесь с бабкой. Принеси ей что-нибудь из гостинцев, умасли. С бабушками надо дружить.

Когда Кривель явился в следующий раз, я уже была вполне бодра и прибиралась в собственной темнице, потому что даже в самых отчаянных условиях нужно оставаться человеком, а значит, следить за порядком в одежде, мыслях и вокруг себя. Я прибиралась, а сама ждала, когда же морок появится в следующий раз, и он не заставил ждать себя долго:

— У нас беда, Василиса Петровна!

Я повернулась, показательно нахмурив брови, и продолжила складывать рушник, а внутри все радостно задрожало, зашевелилось.

— Ну же, что случилось опять?

— Так это… протекает пульпа ваша сквозь невод.

— Сквозь… прости, что?

Кривель переступил с ноги на ногу, а сам хитро улыбался и глазом сверкал.

— Вы же сами велели сеть на раму деревянную натянуть, — он сопроводил слова соответствующим движением, — месиво на неё выложить и размазать ровнёхонько. Чтоб вода стекала. Так бумага вся стекает, вместе с водой.

Я несколько секунд просто хлопала глазами, а потом вдруг начала смеяться. Представляла, как эта грязно-белая масса медленно падает на землю, и такое веселье меня разобрало, что не было сил остановиться. Я уронила рушники, запрокинула голову и смеялась, и слёзы текли по моим щекам. Я растирала их по щекам рукавами и всхлипывала то ли от хохота, то ли от горя по Мирояре. Страшно сказать, но оно становилось как будто дальше, прозрачнее, не таким острым и горячим. Это казалось предательством, но жизнь упрямо брала своё, затягивая раны.

— Сетку же, не сеть! — наконец выговорила я,