Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова

из-за бочек. Он был невысокого росточка и в ширину раздался едва ли не больше, чем в высоту. Он шел враскорячку, переваливаясь с одной ноги на другую, как гусь, отчего казалось, что он и не шагает вовсе, а как будто катится. Кофты никакой на нем не было, и большое круглое пузо деловито свисало над поясом, и на нем лоснилась красно-коричневая шерсть. То, что у морока не было пупка, я отметила почти машинально.

— Я вижу, Тьмура, какой у вас порядок, — отвечал Кривель. — Докладывают мне, что кваса хлебного не достает, а бочки с медом испаряются, словно не бывало.

— А кто докладывает-то? Этот? — Тьмура подкатился к нам ближе и вперил глазки в Боню. — Ты кому доверяешь больше? Своим, навьским, или вот… этим?

Последние слова он выплюнул, словно горькую слюну. Налицо было отсутствие всякой субординации, при этом в кладовых она явно была, своя, не одобренная свыше, но настоявшаяся самостоятельно, словно бражка. Я видела это так же ясно, как видела гневные морщины меж бровями Кривеля, и понимала, что от таких вот систем нужно избавляться в первую очередь. О том, что наша с Кривелем инициатива — такое же самоуправство, я не думала. По крайней мере, его мы намерены были узаконить.

— Перед правдой все равны, Тьмура, и навьские, и царьградские. Коль и правда все по чину у тебя, так препятствий чинить не буду, а с Бони за напраслину спрошу. А коли нет…

— Равны, говоришь? — протянул морок, щурясь. — Зря ты так, Кривель. Нормальным навьским был, а как господином себя вообразил, так испоганился.

Я стояла совсем рядом к Кривелем и видела, как он вытянулся, словно его кто за макушку потянул, и глубоко вздохнул. Боня что-то хотел сказать, но я больно ущипнула его: Кривелю нужно было отстоять свой авторитет, иначе все наши затеи не имели никакого смысла.

— Назови меня хоть поганым, хоть самим правьским, — заговорил Кривель, и голос его был низким и спокойным, — все одно. У нас будет порядок. А коль ты супротив что имеешь, Тьмура, так вылетишь отсюда, и не посмотрю, что ты сорок сороков лет Кощею служишь.

Они помолчали, прожигая друг друга долгими гневными взглядами. Кривель прямился, Тьмура дышал тяжело и распространял вокруг зловонный серный запах, и никто как будто не уступал. Боня замер за плечом Кривеля, плечи его дрожали, будто он стоял не на каменном полу, а на зыбкой трясине. В первый раз за долгое время у него теплилась надежда: если Кривель удержит верх, может, и он, Боня, выживет в новой должности. Но если начальство оступится, Боню тут же в ближайшей бочке с головой и потопят.

— Добро, — наконец выдохнул Тьмура, отступил по-гусиному. — Кощей про твоё самоуправство слыхивал, так ведь ему и напомнить можно. Смекаешь?

— Никакого самоуправства тут нет, — заявил Кривель с достоинством, какое полагалось начальнику. Друзей у него оставалось все меньше, но дружить с подчиненными — верный шаг к провалу. — А Кощей все доклады получил. Вот вернется, и спросишь у него сам, коль решишься.

— Вот вернётся он и нас убьёт, — говорил Боня несколькими днями позже, когда мы сидели в бывшей караульной. — Не убьёт, так заморозит.

Передо мной веером были рассыпаны обрывки бересты с отчётами, на печке булькал сбитень, и от него по всей комнате расходился пряный аромат. Я сидела на широкой лавке, поджав ноги по-турецки и расправив поверх них подол простого платья. Дорогие расшитые жемчугом сарафаны остались лежать в сундуке, слишком неудобные, слишком пышные для мрачных подземелий.

— Увидел бы вас кто, Василиса Петровна, решил бы, что Кощей чести вас лишил, — заметил как-то Кривель.

Мне было все равно. Моя честь никак от вышитых сарафанов не зависела, а сидеть в душных подземных комнатушках при полном параде я считала глупой чванливостью, лишь перед Кощеем отыгрывая роль смиренной пленницы. Впрочем, он уже очень давно не появлялся в нашей темнице.

— Ты, Боня, дело своё делай, — посоветовал Кривель. — А разбираться с Кощеем — не твоего ума дело. Оставь это взрослым.

— И все равно тревожно как-то, — ерзал на лавке Боня, то и дело оглядываясь, будто тот, кого он боялся больше всего на свете, уже стоял за порогом.

— Тебе тревожно вот из-за этого должно быть, — я протянула ему два обрывка бересты. — Здесь что накарябано?

— Пять бочек сельди солёной, — прочитал Боня. Он писал на византийском греческом, выводя красивые округлые буквы, и хотя и учил кириллицу, писать на русском ему всё ещё было сложно. Рядом со строкой была грубо нарисована рыбка.

— Так откуда они взялись? Не было ж вчера! — я ткнула в другой кусок бересты пальцем, где никаких рыб не было. — И вот, в заказах селёдки тоже не было.

Боня вмиг оживился, забыл о Кощее и о своих страданиях. Он подгрёб к себе бересту и бумаги и принялся их сверять ещё раз, внимательно и аккуратно.

— Ваша правда, Василиса Петровна, не должно быть селёдки в погребах, — наконец сказал он.

— Её ещё не должно быть потому, что Кощей ненавидит запах солёной рыбы, — сказал Кривель, разливая по кружкам густой сбитень. А какой аромат от него шёл! Медовый, пряный, такой насыщенный, что во рту вмиг собралась слюна и заныло где-то над желудком от предвкушения. — Ежели прознает, что в его подвалах энта гадость завелась, вмиг хвосты нам засунет… — и тут же спохватился, опасливо взглянув на меня. — Простите, Василиса Петровна, это я не подумавши.

Я смерила Кривеля осуждающим взглядом и тут же вернулась к бумагам, всем видом показывая, что оплошность прощена, но не забыта. Не то, чтобы я боялась красного словца. Вот только следовало блюсти субординацию, иначе вскоре мы с Кривелем будем пить на брудершафт, а черти меня начнут по ягодицам шлёпать, и выбраться из такой ямы гораздо сложнее, чем в неё угодить. Поэтому я хмурила брови и всеми силами сдерживалась от соблазна стать “своей морочкой в доску”.

— Как ты упустил, Боня? — посетовала я. — Ведь всегда такие отчёты аккуратные делаешь, медяк к медяку у тебя бьётся. А сейчас пять бочек проморгал.

— Не серчай, Василиса-матушка! — воскликнул Боня, скатываясь с лапки мне в ноги. — Нет мне прощения.

В темницах Кощея странным образом сплетались раболепие и безответственность, морочья злобность и одновременно страх перед начальством. А может быть, думалось мне иногда, и нет в таком положении ничего странного: когда отношения построены на страхе и повиновении, иных и быть не может. Могли бы мороки построить иную иерархию, основанную на уважении и ответственности, а не на боязни и унижении? Если