Псы Господни 4 - Олег Велесов

Хлопнули ставни, испуганно заорала кошка. Чубарый под ярко-зелёным переступил копытами и недовольно захрапел.

— Слышал? Мы Псы Господни, и мы идём. Наша поступь тяжела, а мечи беспощадны. Да что я тебе говорю, ты сам мог видеть, как мы расправились с англосаксами, в то время как наёмники Сентрая позорно бежали.

Это было преувеличение, наёмнике не бежали, а отступали быстрым шагом, но сам себя не похвалишь — никто не похвалит.

Ярко-зелёный натянул поводья, заставляя чубарого чуть отступить. Я оценил его стать: прекрасное животное, полноценный дестриэ, хотя на вид малость отощавший. Похоже, с продовольствием в городе не всё в порядке, и лошадей давно перевели с овса на подножный корм.

— Лучшая во Франции говоришь? И какова цена лучшей во Франции роты?

— Двадцать ливров в день, — не моргнув глазом выдал я сумму.

В общем-то, я не сильно прибавил. Если исходить из расчётов с бургундцами, то это те же двенадцать денье за пехоту и шестнадцать за арбалетчика. Добавились только сапёры по цене стрелка каждый и жандармы за три су в день. Ну и командный состав. Извините, но командирам тоже кушать хочется.

Ярко-зелёный усмехнулся.

— Сколько же вас всего?

— Триста, — подсказал брат Стефан.

— Беру. Но с условием: при каждом выходе в поле, вас должно быть не меньше. Иначе плата срезается вдвое.

— А если нас станет больше?

— Важно, чтоб не меньше. Контракт заключаю на полгода, и пересмотру он не подлежит.

— Мы готовы заключить контракт на месяц.

— Месяц мне не подходит, договаривайтесь тогда с кем-то другим.

— Спасибо, я так и поступлю.

Ярко-зелёный развернул жеребца, намереваясь ехать дальше.

— Господин, — зашептал Хруст, — какая разница: месяц или полгода? Где мы ещё сможем продать себя?

Я покачал головой:

— Слишком легко он согласился. Сдаётся мне, здесь не всё так просто с ценами на наёмников. Давай немного походим, посмотрим, послушаем людей, и уже тогда определимся.

Ярко-зелёный разворачивался слишком медленно, с оглядкой, словно ждал, что я окликну его, соглашусь, но это только убедило меня в правильности принятого решения. Да, надо подождать.

Я оказался прав: двадцать ливров в день за три сотни подготовленных наёмников, это даже не полцены — четверть. Добрые люди подсказали, что в Орлеане не торгуясь платят за пехотинца четыре ливра в месяц, а за стрелка восемь, а если повыёживаться, то и девять дадут. Путём нехитрых расчётов брата Стефана, нам следовало требовать в день не менее пятидесяти шести ливров. Сумма астрономическая. Однако с учётом того, что цены на продовольствие от зарплат ничуть не отставали, то всё становилось на свои места. За булку хлеба, стоившую в прежние времена один денье, нынче требовали тридцать. Тридцать, Карл! За галлон пива — тридцать семь денье, за сотню яиц — пять су. Рано или поздно кто-то возьмёт верх в этой войне, и либо англичане захватят город, либо французы снимут осаду, доставка наладится, цены вернутся к прежним значениям, и тогда те торгаши, которым мы за следующие два дня отдали всё заработанное нелёгким ратным трудом, станут олигархами. Так и хочется задать простецкий вопрос: куда, суки, серебро девать станете?

Вот такая экономическая, мать её, мораль. Поэтому на третий день я занялся поисками потенциального нанимателя. Всё, что у нас было, мы проели, пора устраиваться на работу. Однако проще сказать, чем сделать. Наймом профессиональных солдат в городе занимались две организации. Первая — городской бальи Рауль де Гокур, человек пожилой, крайне неприятный и, судя по толстым щекам и выступающему животу, ни в чём не нуждающийся. Не нуждался он в том числе и в дополнительной военной силе. Это, конечно, красиво сказано, что за наёмников не торгуясь платят от четырёх ливров в месяц, вот только где найти того, кто желает заплатить? Едва я заикнулся, что готов послужить во благо славного города Орлеана, спасти его, так сказать, от происков англичан, как бальи, не менее изыскано, указал мне на дверь. С его слов, городская казна оплачивала услуги лишь двух категорий наёмников: местного ополчения и городской стражи. Ни там, ни там свободных вакансий не было, ибо в вылазках за пределы стен они не участвовали и потери не несли.

Признаться, я не был готов к отказу. В голове ещё со времён войны за лотарингское наследство отложилось понимание того, что в Орлеане меня с руками оторвут. Рота действительно хорошо подготовлена, плюс артиллерия — такими кадрами не разбрасываются. Однако военные действия протекали вяло; англичане на штурм не отваживались, французы за последние три недели не провели ни одной вылазки, поэтому численность защитников не сокращалась, а вот запасы продовольствия неуклонно стремились вниз. Пока это сказывалось лишь на ценах, но недалек тот час, когда нехватка продуктов питания начнёт отражаться и на внешнем виде населения.

Мы обменялись с господином де Гокуром всем, что думаем друг о друге, после чего в расстроенном состоянии я вернулся в роту. Расположились мы недалеко от Бургундских ворот. Гнать нас пока не гнали, но поглядывали искоса. Три сотни голодных наёмников соседи не из самых приятных, и возможно во избежание каких-либо конфликтов сержант из охранения ворот посоветовал мне сходить на улицу Горшечников, где в одном из корпусов Орлеанского университета находилась ставка общей обороны города. Там я должен был обратиться к Жилю де Рэ, он вроде как набирает людей в свой баннер.

Я погладил подбородок, восстанавливая в памяти школьные знания. Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, легендарная личность. До сегодняшнего дня мы с ним не пересекались, но я знал о нём больше, чем он сам о себе. Сейчас ему меньше тридцати, богат, успешен и уже маршал Франции. Истинный патриот и стяжатель, большой поклонник книг и алхимии. За время войны скопил огромные богатства, которые после выхода в отставку тратил на роскошный образ жизни и увлечения. Стал прообразом Синей бороды, хотя женат был всего лишь раз, и жена пережила его. Был обвинён в ужасных злодеяниях, начиная от убийства детей и вплоть до поклонения домашнему демону — всего сорок семь пунктов, ни один из которых не получил подтверждения. Ещё во время судебного процесса его имущество подверглось разграблению, а замки и земли отчуждению, что даже у современников не вызывало сомнений в предвзятости суда и готовности вынесения обвинительного приговора. Так и случилось. Утром двадцать шестого октября тысяча четыреста сорокового года на песчаном острове близ Нанта одетый в рубище барон де Рэ был сначала повешен,