Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— государственные преступники. Я объявил в армии военное положение по законам осажденной крепости. Всякая тыловая тварь, которая попытается задержать военный груз или призовет к бунту — будет висеть на ближайшем телеграфном столбе. Без суда.

Царь вплотную подошел к Егунову, положив руку в кожаной перчатке на плечо полковника:

— Мне не нужны парадные полки, Арсентий Павлович. Мне нужны волкодавы, которые не боятся крови. Немцы на фронте сейчас не пойдут — я послал Вильгельму предложение о перемирии, и они остановились, им самим жрать нечего. Наш главный враг сейчас — в тылу. В Петрограде, в Москве, в Ставке в Могилеве. Если мы не вырежем эту тыловую гниль сейчас, Россия рухнет через месяц, и вся ваша кровь, пролитая в Карпатах, пойдет псу под хвост.

Егунов молчал несколько секунд. Его тяжелый взгляд скользнул по фигуре Николая — по простому солдатскому сукну, по рукояти «Браунинга», оттягивающей карман, по каменному, безжалостному лицу. Это был не тот мягкотелый Царь-батюшка, про которого шептались в окопах. Это был хозяин. Жестокий, прагматичный вожак, который наконец-то решил спустить шкуры с тыловых воров.

— Что прикажешь делать, Государь? — просто спросил сибиряк, ударив палкой по мерзлой доске платформы.

— Первое, — Николай кивнул на запасные пути. — Бери эти составы с продовольствием и боеприпасами под свою руку. Выгрузить тушенку, муку и сапоги. Немедленно накормить людей досыта, выдать всем новое обмундирование и по три боекомплекта на винтовку. Снаряды — перегрузить на ваши батарейные платформы. Тыловых интендантов, кто заикнется про накладные и лимиты — пороть шомполами перед строем. Если кто потянется к оружию — в расход.

— Это мы с превеликим удовольствием, — нехорошо, плотоядно оскалился Егунов. В его бороде промелькнула волчья улыбка. — Ребята у меня на интендантов злые, давно руки чешутся.

— Второе, — продолжал Николай. — Через три часа мы выдвигаемся на юг. Направление — Могилев. Ставка Верховного Главнокомандующего. Генерал Алексеев попытался поднять заговор в штабах, он должен быть изолирован. Морозов!

Генерал-майор Морозов, уже потерявший свой штабной лоск и похожий сейчас на замотанного фронтового начдива, вырос за спиной царя с открытой полевой сумкой.

— Доложи состав оперативной группировки, — приказал Николай.

Морозов развернул список, заляпанный талым снегом:

— На данный момент к узлу Псков подтянуты и готовы к погрузке: четырнадцатая Сибирская стрелковая бригада полковника Егунова — шесть тысяч штыков. Два батальона «смертников» из команд пеших разведчиков Тринадцатой армии — отборные головорезы, кавалеры орденов. Уссурийский конный полк — восемьсот клинков. Два бронеавтомобиля «Остин-Путиловец» из состава Пятого бронедивизиона, мы их погрузили на открытые платформы перед паровозами. И тяжелый артиллерийский дивизион осадных гаубиц. Всего — двенадцать тысяч штыков и сабель при сорока восьми орудиях и тридцати двух пулеметах.

— Мало, — резко бросил Николай. — Для контроля над Петроградом этого мало. Но для удара по Ставке — хватит с избытком. Петроград мы пока заблокируем. Морозов, где части летучего отряда Вонсяцкого?

— Час назад отстучали по телеграфу со станции Гатчина, Государь! — доложил Морозов. — Дрезина есаула Гурова прорвалась через пехотные заслоны гарнизона без боя — пехотинцы просто разжались перед пулеметами. Вонсяцкий вошел в Александровский дворец. Охрана Царского Села нейтрализована. Их высочества Императрица и дети живы, дворец взят под круговую оборону казаками. Вонсяцкий передает: если поступит приказ, они готовы держать оборону хоть против всего петроградского гарнизона.

В груди Николая медленно, со скрипом разжалась тугая ледяная пружина. Заложники спасены. Главный козырь выбит из рук предателей. Теперь у него были полностью развязаны руки. Можно было работать на уничтожение.

— Отлично, — Николай посмотрел на обступивших его офицеров. — Господа. То, что мы сейчас собираем здесь — это не просто войска фронта. С сегодняшнего дня в нашей оперативной переписке эта группировка получает официальное название: **Отдельная Армия Порядка**.

Офицеры переглянулись. Слова звучали весомо, как удары кувалды по наковальне.

— Мы не карательная экспедиция, — повысил голос Николай, чтобы его слышали солдаты, стоявшие у открытых дверей теплушек. — Мы — единственная законная власть в этой империи. Наша задача — выжечь каленым железом анархию в тылу, повесить изменников, накормить города конфискованным у спекулянтов хлебом и дать солдатам землю. Каждый, кто встанет на пути Армии Порядка — будь он генерал-адъютант, член Государственной думы или пьяный матрос с красной тряпкой — является врагом народа и подлежит уничтожению.

Егунов тяжело повернулся к своим сибирякам. Его медвежий рык перекрыл вой метели на платформе:

— Слыхали, браты⁈ Царь-батюшка нам тыловых вшей давить разрешил! Тушенку из вагонов — бери! Сапоги новые — обувай! Патронов не жалеть! А кто в Питере или в штабах против нашей сибирской пули попрет — того на штык!

На платформе, среди серых шинелей и грязных полушубков, вырос густой, одобрительный гул. Никакого парадного «Ура!». Это был тяжелый, рычащий звук стаи, которой наконец-то указали на жирную, беззащитную добычу.

Николай подошел к краю платформы, где казаки уже заканчивали погрузку штабных автомобилей на открытые площадки.

— Морозов, — не поворачиваясь, сказал он. — Что в Могилеве? Алексеев отвечает на наш телеграфный ультиматум?

— Молчит Ставка, Ваше Величество, — хладнокровно ответил генерал. — Аппараты работают, лента идет, но из кабинета Алексеева — ни слова. Наш человек с узла связи в Могилеве докладывает: там паника. Офицеры Генерального штаба жгут архивные бумаги, кто-то пытается бежать в Киев. Генерал Алексеев второй день не выходит из своего кабинета, к нему непрерывно вызывают врачей с валерьянкой и камфорой. Георгиевский батальон охраны Ставки взял дворец губернатора в кольцо и никого из штабных не выпускает. Они ждут вашего суда, Государь.

— Они его получат, — просто сказал Николай.

Он вытащил из кармана часы, щелкнул крышкой. Двенадцать часов и тридцать минут дня 2 марта 1917 года. То самое время, когда в параллельной, забытой реальности на станционных путях Пскова ломалась воля последнего русского царя.

В этой реальности все было иначе. Стальной кулак, выкованный из окопных волкодавов, тяжелой артиллерии и абсолютной безжалостности, был сжат до хруста в костяшках.

— Точить сабли, господа офицеры, — приказал Николай, шагая к тамбуру своего салон-вагона. — Погрузку закончить через два часа. Зеленый семафор на юг. Мы едем в Могилев — отрывать голову змее.

Глава 10

Глава 10. Бросок на Могилев

Императорский