Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Царь подошел к окну. За стеклом ветер гнал по заснеженной площади серую поземку. Там, на путях, уже стоял под парами его поезд, превращающийся в штаб на колесах.

— Мы едем не в Петроград, Морозов, — медленно произнес Николай, глядя на юг. — Петроград — это болото, в котором сейчас тонут либералы и большевики. Пусть потонут поглубже. Мы едем в Могилев. Нам нужно взять в руки сердце армии, пока Алексеев не успел от него отвалиться. А потом…

Он повернулся к своим офицерам, и в его серой, холодной усмешке проглянуло чтото от тех страшных, стальных времен, откуда прибыло его сознание:

— А потом мы вызовем в Могилев одного толкового генерала с Юго-Западного фронта. Лавра Георгиевича Корнилова. Мне нужен человек, который умеет вешать без сантиментов.

— Императорский поезд готов к отправке, Государь! — в двери телеграфной ударил кованым сапогом сотник Кулебякин. Казак сиял, как начищенный пятак — он тоже слышал, что творится на линиях. — Пути на юг расчищены!

— Тогда вперед, господа офицеры, — Николай натянул кожаные перчатки. — Нас ждет Ставка. И судный день для генералиссимусов из кабинетов.

Он шагнул за порог, в холодную псковскую метель, оставляя за спиной бешено трещащие телеграфные аппараты, которые разносили по всей огромной, истекающей кровью империи весть о том, что у нее снова появился Хозяин.

Глава 9

### Глава 9. Формирование «Кулака»

Железнодорожный узел Псков-Товарный напоминал растревоженный, промерзший муравейник, засыпанный угольным шлаком, битым кирпичом и лошадиным дерьмом.

Здесь пахло не дворцовым парфюмом и не штабным кофе. Здесь стоял густой, тяжелый дух настоящей, окопной России: кислая вонь махорки, резкий запах карболки, горелая паровозная смазка и застарелый пот тысяч немытых мужских тел, запертых в промерзших деревянных коробках.

С севера, со стороны Двинского плацдарма и Рижского участка фронта, один за другим втягивались эшелоны. Они шли не по графику мирного времени — они шли лавиной, повинуясь бешеным, телеграфным ударам нового хозяина Северного фронта, генерал-майора Морозова.

Николай стоял на краю дощатой платформы, засунув руки в глубокие карманы своей солдатской шинели. Ветер с Великой нес колючую ледяную крупу, сеял ее на папахи конвойцев, на крыши теплушек, на серые, разбухшие от влаги шпалы.

Мимо царя с глухим, чугунным скрежетом ползли платформы с артиллерией. Тяжелые шестидюймовые осадные гаубицы Шнейдера, зачехленные брезентом, походили на спящих доисторических чудовищ. За ними, оглушительно лязгая буферами, катились вагоны с лошадьми и теплушки с живой силой.

Это шла не столичная гарнизонная шваль с красными бантиками на шинелях. Это шли сибиряки.

Двери одной из теплушек со скрежетом откатились в сторону. На платформу, тяжело спрыгивая, посыпались солдаты 14-го Сибирского стрелкового полка. На них были грязные, прожженные у костров полушубки, выцветшие папахи из собачьего и волчьего меха, а за спинами висели не часто не по уставу,стволами вниз,по-охотничьи карабины и винтовки.

Эти люди не митинговали. Они молча, хмуро оглядывались по сторонам, сбиваясь в отделения и взводы. В их глазах, воспаленных от непрерывных артиллерийских обстрелов и цинги, застыло тяжелое, волчье безразличие к смерти. Они провели три года в окопах. Они видели, как целые полки ложатся под германские пулеметы из-за нехватки патронов, и давно перестали верить словам.

Из вагона-штаба, опираюсь на сучковатую палку, выбрался командир сибирской бригады — полковник Арсений Егунов. Огромный, сутулый медведь с седой, клочковатой бородой, он потерял полстопы под Эрзерумом и прихрамывал, но в каждом его движении чувствовалась тяжелая, звериная сила обстрелянного волкодава.

Егунов окинул взглядом платформу. Он увидел оцепление из кубанских казаков сотника Кулебякина, увидел расчехленные пулеметы «Максим», направленные не на врага, а вдоль станционных путей, и наконец, его тяжелый взгляд уперся в человека в серой шинели без погон, стоявшего в окружении штабных офицеров.

Полковник не торопясь подошел к Николаю. Вблизи было видно, что лицо старого служаки изрыто шрамами от оспы и осколков, а на шее, из-под грязного воротника гимнастерки, выглядывает застиранная ленточка ордена Святого Георгия.

— Командир четырнадцатой Сибирской стрелковой бригады полковник Егунов, — прохрипел он, прикладывая широкую, задубшую ладонь к папахе. Его голос звучал как скрип тележного колеса по гравию. — Прибыли по телеграфному предписанию штаба фронта. Только вот не пойму, Государь… Зачем нас с передовой дернули? Аль в Питере и впрямь генералы с ума посходили?

Николай не стал отвечать по-уставному. Он сделал шаг навстречу сибиряку, глядя ему прямо в выцветшие, желтоватые глаза.

— Сколько снарядов на орудие твоя батарея получила на прошлой неделе, Егунов? — сухо спросил он.

Полковник мрачно сплел пальцы на рукояти своей палки:

— По четыре шрапнели на ствол, Ваше Величество. И по два фугаса. Батарейцы плачут, а стрелять нечем. Германец колючку режет, а мы его из винтовок пугаем. Интенданты бают — лимиты. Железная дорога, мол, забита, снаряды везти не на чем.

Николай усмехнулся. Он повернулся и указал рукой на дальние, запасные пути узла Псков-Товарный, где под усиленной казачьей охраной стоял длинный, бесконечный ряд свежевыкрашенных товарных вагонов.

— Видишь эти составы, полковник? — голос царя упал до тяжелого, режущего рычания. — Там сорок вагонов трехдюймовых гранат и шрапнели. Там пятьдесят вагонов американской тушенки, белой муки, сахара и новых сапог. Этот состав стоял здесь, во Пскове, три недели. Его держали тыловые крысы из интендантского управления фронта.

Егунов подался вперед, его ноздри хищно раздулись.

— Зачем держали?.. — хрипло выдохнул он.

— Затем, что в Петрограде хлеб и сапоги сейчас продают спекулянтам в десять дорого, — рублеными фразами бросил Николай. — Затем, что председатель Думы Родзянко и его купцы наживаются на каждом недобранном твоими солдатами патроне. Они держали этот хлеб здесь, чтобы в столице начался голодный бунт, чтобы рабочие вышли на улицы и помогли им свалить меня с престола. А пока вы там, в окопах, жрете гнилую чечевицу и ложитесь под шрапнель без артиллерийской поддержки, здесь, в тылу, штабные генералы во главе с Рузским делили министерские портфели.

Лицо старого полковника потемнело. Шрамы на щеках налились багровой, страшной кровью. Он оглянулся на своих солдат, которые уже высыпали из вагонов и угрюмо, молча прислушивались к разговору.

— Рузский… командующий фронтом? — голос Егунова дрогнул от сдерживаемого бешенства.

— Бывший командующий, — поправил его Николай. — Сейчас генерал Рузский и его начальник штаба Данилов сидят в багажном вагоне моего поезда со связанными руками. Они