Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Старик казался уменьшившимся вдвое. На его дряблых, серо-землистых щеках выступили капли холодного пота. Пальцы, нервно комкавшие кружевной носовой платок, непрерывно дрожали от застарелой почечной болезни и нервного истощения.

Ловушка, которую он так тщательно, месяцами выстраивал вместе с Родзянко, Гучковым и британским посольством, внезапно захлопнулась с обратной стороны.

Вместо мягкотелого мистика, готового покорно подписать отречение и плакать над иконой в псковском тупике, на проводах вырос стальной титан. Тот утренний телеграфный сеанс с Псковом ударил по Ставке как тяжелый снаряд осадной артиллерии. Слова *«Алексеев отстраняется от должности и объявляется вне закона как изменник Родины»* подожгли бикфордов шнур под всем генералитетом.

Дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге возник генерал-квартирмейстер Ставки Александр Лукич Лукомский. Его лощеная прическа сбилась, мундир был застегнут не на те пуговицы, а в глазах металась паника загнанного зверя.

— Михаил Васильевич! — сорвавшимся, хриплым шепотом заговорил Лукомский, плотно прикрывая за собой дверь. — Это конец! Георгиевский батальон охраны отказался подчиняться коменданту! Полковник Тимановский выставил пулеметы у ворот и оцепил телеграф. Нас заперли здесь, как в клетке!

Алексеев медленно поднял голову. Его веки, тяжелые и воспаленные, с трудом сфокусировались на квартирмейстере:

— Что… что командующие фронтами, Александр Лукич? Брусилов? Эверт? Они же обещали поддержку Думе… Они же слали телеграммы…

— Брусилов молчит! — Лукомский нервно дернул себя за воротник, словно тот вдруг стал душить. — Как только по всем проводам прошел открытый ультиматум Царя, Юго-Западный фронт словно вымер! Брусилов трус, Михаил Васильевич! Он увидел, что Николай Александрович сбросил перчатки и готов вешать, — и тут же поджав хвост, затаился в Бердичеве! Эверт в Минске вообще приказал арестовать двух эмиссаров Родзянко, которых сам же вчера и принял! Они все предали нас! Каждый спасает свою шкуру!

В углу кабинета заскрипело кожаное кресло. Из полумрака поднялся третий генерал — великий князь Сергей Михайлович, генерал-инспектор артиллерии. Его лицо было красным, от него тяжело разило дорогим французским коньяком.

— Мы доигрались в конституцию, господа, — пьяно усмехнулся великий князь, наливая себе полстакана прямо из графина. — Вы думали, что дергаете Никки за ниточки? А Никки сошел с ума. Или, наоборот, поумнел. В Пскове Рузскому сломали челюсть и бросили в багажный вагон! Данилова казаки драли нагайками! К нам едет не Царь-батюшка, к нам едет Иван Грозный в полковничьих погонах!

— Молчите, Ваше Высочество! — прошипел Лукомский, бросаясь к окну и отдергивая бархатную штору. — Боже мой… Смотрите!

Алексеев с трудом, опираюсь на край стола, поднялся на затекшие ноги и подошел к стеклу.

Там, на Губернаторской площади, сквозь серую морозную дымку ползли чудовищные, серо-стальные тени. Это в город втягивалась Отдельная Армия Порядка.

Гул их шагов не был похож на шаг обычной пехоты. Это шел монолитный, первобытный вал. Сибирские стрелки полковника Егунова в волчьих папахах, обвешанные пулеметными лентами и гранатами, деловито, без суеты занимали перекрестки. Рычали моторы бронеавтомобилей «Остин-Путиловец», поворачивая башни с пулеметами прямо на окна губернаторского дома. На козлах тяжелых орудийных передков сидели бородатые артиллеристы, курившие махорку с таким видом, словно готовились разносить на кирпичи барак, а не ставку собственной армии.

— Нужно бежать… — зашептал Лукомский, пятясь от окна. — У черного хода стоит мой автомобиль! На юг, в Киев!

— Куда бежать, Александр Лукич? — тоскливо, надломлено произнес Алексеев. В его голосе зазвучала фатальная обреченность старого человека, понявшего, что жизнь кончена. — Ворота оцеплены Георгиевским батальоном. Тимановский лично стрелять будет. Мы в мышеловке.

В этот момент за дверями кабинета, в парадной приемной, где обычно толпились свитские адъютант и штабные писаря, раздался грохот.

Это был не обычный шум штабной суеты. Это был тяжелый треск ломаемой мебели, сдавленные вскрики холеных офицеров и звон бьющегося стекла. Кто-то истошно закричал: *«Не имеете права! Я полковник Генерального штаба!»*, но крик мгновенно оборвался глухим, мясным звуком удара приклада в кость.

Лукомский шарахнулся к своему рабочему столу, судорожно расстегивая кобуру с новеньким «Смит-и-Вессоном». Напомаженный генерал-квартирмейстер, еще вчера чертивший стрелочки наступлений, сейчас трясся так, что не мог попасть пальцем в спусковую скобу.

— Брось пукалку, Лукич, — мрачно бросил великий князь Сергей Михайлович, опрокидывая в себя коньяк. — Не позорься. С нашими орденами стреляться надо красиво, а не палить по казакам из-под стола.

Дверь кабинета не просто открылась. Она с треском распахнулась от сильного удара кованого сапога, ударившись бронзовой ручкой о стену так, что посыпалась штукатурка.

В комнату пахнуло ледяным ветром, гарью и тяжелым духом мокрой овчины.

Первым в кабинет ввалился сотник Кулебякин. Его черкеска была в свежих, бурых пятнах — в приемной кому-то из штабных только что юшку пустили. В правой руке кубанец сжимал обнаженный кинжал, левой держал за шкирку, как слепого котенка, личного адъютанта Алексеева — молодого князя Долгорукова, у которого лицо было разбито в кровь, а золотые аксельбанты оборваны и болтались мочалкой.

— Сидеть, штабная контра! — рявкнул Кулебякин, швыряя адъютанта на ковер к ногам Лукомского. — Кто дернется — башку сверну!

За спиной сотника в комнату бесшумно, как тени, втекли шестеро сибиряков-смертников из бригады Егунова. С винтовками наперевес, с примкнутыми штыками, они мгновенно взяли генералов в полукольцо. В их желтых, волчьих глазах не было ни капли пиетета перед красными лампасами. Для них эти люди были просто жирной, тыловой дичью, из-за которой три года в окопах не хватало патронов и сухарей.

И только тогда через порог перешагнул Николай.

Он был без шинели, в офицерском френче, на которой не было ни единого ордена — только погоны полковника. За ним шел сутулый, страшный своим ледяным спокойствием генерал-майор Морозов с полевой сумкой под мышкой.

Николай остановился посреди кабинета. Его колючий, серый взгляд медленно обвел комнату: остановился на пьяном великом князе с графином в руке, скользнул по побелевшему Лукомскому, так и застывшему с расстегнутой кобурой, и наконец намертво впился в сгорбленную фигуру Алексеева.

В комнате повисла тишина. Было слышно только, как тяжело, со стоном дышит на полу избитый князь Долгоруков да стучат зубы у генерала Лукомского.

— Ну здравствуй, Михаил Васильевич, — тихо произнес Николай.

В его голосе не было ни гнева, ни театральной царственной обиды. Так здоровается следователь с матерым растратчиком, вина которого уже полностью доказана и подшита в папку.

— Ваше Императорское Величество… — Алексеев попытался выпрямиться, его дрожащие руки оперлись о сукно стола. Стариц попытался сделать уставной поклон,