Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Фронт не треснет, — Николай достал из внутреннего кармана тужурки копию шифровки, полученную ночью через шведское консульство. — Читайте.

Корнилов взял лист бумаги. Его губы шевелились, пока он вчитывался в текст. Когда он дошел до конца, его лицо, обычно неподвижное как камень, вытянулось от глубочайшего потрясения.

— Перемирие с германцем?.. — прошептал генерал, поднимая на царя глаза, в которых билось недоверие. — Вильгельм… согласен остановить наступление? На три месяца⁈ Без условий⁈

— Германия истощена еще сильнее нашего, Лавр Георгиевич, — холодно, с математической точностью произнес Николай. — В Берлине жрать нечего, брюква закончилась. Вильгельм и Людендорф смертельно боятся, что наша революция перекинется на их окопы. Им нужно передышка точно так же, как и нам. Ночью пришел ответ от Циммермана: кайзер отдал приказ приостановить любые наступательные операции на Восточном фронте с 5 марта.

Корнилов шумно выдохнул, ударив кулаком по колену.

— Бог ты мой… — прохрипел он. — Если фронт стоит… так это же развязывает нам руки! Можно снять с передовой ударные батальоны! Можно перебросить тяжелую артиллерию и кавалерию с Юго-Западного!

— Можно, — утвердительно кивнул Николай. — Но чтобы перебросить их, мне нужен человек, который возьмет в свои руки всю оперативное управление армией и тылом. Человек, которого не куплено думским золотом и который не станет жевать сопли при виде бунтующей толпы.

Царь встал, обошел стол и остановился прямо перед Корниловым.

— Я назначаю вас Начальником Штаба Верховного Главнокомандующего, Лавр Георгиевич. С диктаторскими полномочиями по всей территории Российской империи.

Корнилов медленно поднялся. Он был на голову ниже Николая, но от его сухой, жилистой фигуры веяло такой звериной, первобытной мощью, что этого не замечалось.

— Диктаторскими полномочиями, Государь? — переспросил генерал, и его глаза сузились в две черные щели. — Что это значит на деле? В Пскове, я слышал, вы уже ввели законы осажденной крепости.

— Это значит, что вы получаете право вешать, генерал, — без тени улыбки сказал Николай. — Вы получаете право учреждать военно-полевые суды на станциях, в городах и в окопах. Вы получаете право расстреливать на месте любых агитаторов, интендантов-воров и офицеров, отказавшихся выполнить приказ. Никаких судов присяжных. Никаких адвокатов. Два офицера, писарь, стенка или осина.

Корнилов молчал. Шрам на его щеке налился багровым цветом. Он смотрел на императора, пытаясь найти в его лице хоть каплю прежнего, слабовольного Николая, который вечно колебался между совестью и долгом. Не нашел. Перед ним стоял титан из чугуна и свинца, готовый сжечь половину страны, чтобы спасти вторую.

— А Дума? — хрипло спросил Корнилов. — Родзянко, Милюков, Гучков? Вся эта столичная интеллигенция, которая сейчас в Таврическом дворце министров назначает?

— Никакого Временного комитета Думы юридически больше не существует, — отрезал Николай. — Есть банда государственных преступников, захватившая государственные учреждения в момент вражеского нашествия. Как только Армия Порядка войдет в Петроград, Таврический дворец должен быть зачищен. Вся верхушка мятежа — Родзянко, Керенский, Чхеидзе, Гучков — подлежит немедленному аресту и передаче полевому трибуналу.

Царь положил ладонь на плечо Корнилову. Его пальцы сжались так, что треснуло сукно шинели:

— Я не прошу у вас политических программ, Лавр Георгиевич. Я не предлагаю вам писать манифесты. Я даю вам в руки железо и веревку. Я обещаю солдатам землю бунтующих помещиков и предателей, я даю им мир на фронте. А ваша задача — железной метлой вымести всю мразь из тыла, чтобы армия получила хлеб, патроны и порядок. Вы готовы взять этот грех на душу, генерал?

Корнилов медленно поднял правую руку. Он не стал креститься, как это делали старые генералы. Он просто положил ладонь на рукоять своего Георгиевского оружия — шашки, с которой прошел все круги ада в Карпатах.

— Грех? — Корнилов оскалился в жесткой, волчьей улыбке, обнажив крепкие желтоватые зубы отчаянного курильщика. — Я сын казака, Ваше Величество. Мой отец меня учил: когда на станицу нападают волки, их не судят по закону. Их бьют дубинами и колют вилами, пока стая не захлебнется собственной кровью.

Генерал вытянулся во весь свой небольшой рост, его плечи развернулись, а голос зазвучал с той страшной, командной силой, от которой в окопах поднимались в штыковую атаку обреченные роты:

— Я принимаю должность Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего! Я очищу Россию от этой красной и либеральной сволочи так, что они через сто лет будут дрожать, вспоминая семнадцатый год! Только одно условие, Государь!

— Какое?

— Когда я начну вешать полковников в Петербурге и пороть шомполами интендантов в Москве — чтобы ни один великий князь, ни одна фрейлина или поп из Синода не смели лезть ко мне со своими прошениями о помиловании! Если я подписал расстрел — значит, пуля! Если подписал виселицу — значит, петля! Никаких царских милостей для предателей!

Николай протянул ему руку. Не для поцелуя. Для крепкого, мужского рукопожатия равных партнеров по кровавому ремеслу.

— Никаких милостей, Лавр Георгиевич, — подтвердил царь, сжимая шершавую, мозолистую ладонь генерала с силой тисков. — Моя семья отныне живет по законам военного лагеря. Тот из Романовых, кто попробует заступиться за мятежников, отправится в камеру рядом с Алексеевым.

— Вот это по-нашему. Вот это по-фронтовому! — Корнилов рубленым жестом отдернул руку и повернулся к столу. — Разрешите приступать к обязанностям?

— Приступайте. Морозов с этой секунды — ваш генерал-квартирмейстер и начальник оперативного отдела. Он ввел вас в курс дела по эшелонам.

Корнилов склонился над картой Петроградской губернии. В его черных глазах зажегся азарт полководца, получившего в руки идеальное, не рассуждающее оружие.

— Первым делом, Государь, нужно перекрыть Балтику, — заговорил он быстро, чеканя слова. — Кронштадт и Балтийский флот разложены вконец, матросы там офицеров топили в прорубях. Если мы двинем пехоту на Петроград, они могут подогнать линкоры на Неву и ударить по нам осадным калибром.

— Что предлагаете?

— У меня в корпусе был тяжелый мортирный дивизион — одиннадцатидюймовые осадные чудовища, мы их для штурма австрийских фортов берегли, — глаза Корнилова хищно блеснули. — Я немедленно телеграфирую на Юго-Западный, чтобы их грузили на платформы и гнали сюда экстренным поездом. Мы поставим эти мортиры в Ораниенбауме и Петергофе. И дадим Кронштадту один час на выдачу зачинщиков бунта. Если матросы заартачатся — я разнесу их форты и корабли к чертовой матери прямо у причалов! Пусть тонут вместе со своей революцией!

— Утверждаю, — Николай взял со стола красный штабной