Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

карандаш и размашисто расписался в углу стратегической карты. — Готовьте директивы для фронтов, Лавр Георгиевич. Завтра утром мы переносим Ставку ближе к столице. В Гатчину. Оттуда будет удобнее руководить штурмом.

Дверь кабинета резко открылась, прервав их разговор. На пороге стоял генерал Морозов, в руках он сжимал длинную, еще сырую телеграфную ленту, испещренную фиолетовыми буквами. В его глазах читалось мрачное торжество.

— Ваше Императорское Величество! — Морозов сделал шаг вперед, протягивая депешу. — По прямой военной линии со станции Царское Село! Срочная шифровка от капитана Вонсяцкого. Он сам у аппарата, работает на нашем ключе, в обход городских линий.

Николай взял узкую полоску бумаги. Корнилов подошел вплотную, заглядывая царю через плечо.

«ПСКОВ. ВЕРХОВНОМУ. ДОКЛАДЫВАЮ: АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ДВОРЕЦ ВЗЯТ ПОД ПОЛНЫЙ КОНТРОЛЬ ПОЛУСОТНЕЙ КОНВОЯ. ТЧК. ОХРАНА ДВОРЦА И СВОДНЫЙ ПОЛК РАЗОРУЖЕНЫ И ИЗОЛИРОВАНИ В КАЗАРМАХ. ТЧК. ИХ ВЫСОЧЕСТВА ИМПЕРАТРИЦА И НАСЛЕДНИК В БЕЗОПАСНОСТИ, ПЕРЕВЕДЕНЫ В ВНУТРЕННИЕ ПОКОИ ПОД ОХРАНУ ЕСАУЛА ГУРОВА. ТЧК. В 14:00 ОТРЯД РАБОЧЕЙ КРАСНОЙ ГВАРДИИ И БУНТУЮЩИХ СОЛДАТ ЗАПАСНОГО БАТАЛЬОНА ЧИСЛЕННОСТЬЮ ДО ПЯТИСОТ ЧЕЛОВЕК ПРЕДПРИНЯЛ ПОПЫТКУ ПРОРЫВА К ВОРОТАМ ПАРКА С ТРЕБОВАНИЕМ ВЫДАЧИ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ. ТЧК. ВСТРЕЧЕНЫ ПЕРЕКРЕСТНЫМ ОГНЕМ ЧЕТЫРЕХ ПУЛЕМЕТОВ „МАДСЕН“. ТЧК. ПОТЕРИ МЯТЕЖНИКОВ — ДО ТРЕХСОТ УБИТЫХ И РАНЕНЫХ НА СНЕГУ. ТЧК. ПОТЕРИ ОТРЯДА — ДВОЕ КАЗАКОВ ЛЕГКО РАНЕНЫ. ТЧК. ПЛЕННЫХ НЕ БРАЛИ. ТЧК. ВОКРУГ ПАРКА ОБОРУДОВАНЫ МИННЫЕ ЗАГРАЖДЕНИЯ, ГОТОВЫ ДЕРЖАТЬ ОБОРОНУ ДО ПОДХОДА АРМИИ ПОРЯДКА. КАПИТАН ВОНСЯЦКИЙ».

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Корнилова. Генерал прочитал последние строки дважды, и в его монгольских глазах проскользнула тень сурового восхищения.

— Пленных не брали… — медленно повторил Корнилов, пробуя слова на вкус. — Хороший стиль, Государь. Правильный. У ваших казаков рука не дрогнула. С такой армией мы не просто Петроград возьмем. Мы всю Европу в бараний рог скрутим, когда с тылом разберемся.

Николай аккуратно сложил телеграфную ленту и спрятал ее в карман тужурки. Заложники удерживали цитадель. Главный козырь оставался в его руках.

Он подошел к окну. Там, во дворе губернатора, среди серого снега и армейских повозок, спешились казаки и туркмены в красных халатах. Собственный Его Императорского Величества Конвой и Текинский полк Корнилова варили кулеш из одного котла, делясь махоркой и поглядывая на окна Ставки.

Две самые страшные, самые преданные и беспощадные силы распадающейся империи соединились в одну стальную пружину.

— Морозов, отстучите Вонсяцкому: благодарю за службу, приказываю держаться, помощь идет, — спокойно распорядился Николай. Затем повернулся к своему новому Начальнику Штаба: — Пишите приказы, Лавр Георгиевич. У нас есть ровно десять дней, пока в Петрограде не закончился хлеб. Когда они начнут жрать друг друга от голода — мы войдем туда и закроем этот балаган раз и навсегда.

Глава 13

Глава 13.Договор.

Ночь над Могилевом пахла мокрой сажей, конским потом и крепким табаком.

В кабинете губернатора, где еще трое суток назад вершились судьбы фронтов под тихое поскрипывание гусиных перьев и шепот адъютантов, теперь стояла тяжелая, окопная тишина. Высокие напольные часы в углу отсчитывали третий час ночи с неотвратимостью пулеметного расчета.

Николай сидел на краю массивного дубового стола, сбросив на пол заношенную тужурку. Остался в одной холщовой солдатской рубахе, расстегнутой на вороте. В этом теле, рыхлом от придворной жизни, под влиянием чужой, звериной воли наливались тугой силой мышцы.

Напротив, глубоко увязнув в кожаном кресле генерала Алексеева, сидел Лавр Корнилов. Перед ним стояла раскупоренная бутылка шустовского коньяка — трофей, изъятый сибиряками из губернаторских запасов, — и две граненые солдатские стопки. Корнилов не пил. Он крутил в мозолистых пальцах оловянную ложку и смотрел на карту Российской империи, разостланную на столе поверх брошенных золотых погон Лукомского.

— Значит, без манифестов, — глухо пророкотал Корнилов. Его монгольские глаза немигающе уставились на Николая. — Без обращений к благоразумию, без священного синода и земских собраний.

— Благоразумию учит только виселица, Лавр Георгиевич, — ровно ответил Николай. Он подошел к столу, налил себе полстопки коньяка и выпил залпом, не закусывая. Спирт обжег горло, проясняя уставший мозг. — Россия велика, но сейчас она похожа на бабу, потерявшую стыд от безнаказанности. В Петербурге пьяная матросня порет офицерских жен. В Москве купчина Коновалов уже прикидывает, сколько заработает на поставках гнилого сукна для «новой демократической армии». Если мы сейчас выпустим манифест о всепрощении — через месяц нас с вами будут рвать на куски в канаве под лихое гармошечное мычание.

Корнилов подался вперед. Шрам на его щеке в полумраке керосиновой лампы казался черным провалом.

— Я три года смотрел, как эта тыловая сволочь жрет армию с хвоста, — прохрипел генерал. Его голос срывался на свирепый шепот. — В пятнадцатом году в Галиции у меня на батарею давали по три шрапнели в день! Мои стрелки австрийских снайперов саперными лопатками из нор выковыривали, потому что патроны везти было не на чем! А здесь, в тылу, в это время шампанское рекой текло, а в Думе Родзянко с Милюковым языками чесали про «бездарное руководство»!

— Родзянко больше ничего не скажет, — Николай оперся ладонями о стол, нависая над генералом. — Но чтобы заткнуть их навсегда, нам с вами нужен пакт. Не бумага с печатями для архива. Нам нужен план тотальной зачистки тыла. Вы знаете, почему пала Франция в восемьдесят девятом? Почему рухнули монархии в прошлом веке? Потому что власть боялась запаха собственной крови. А мы бояться не будем.

— Что конкретно вы предлагаете, Государь? — Корнилов отложил ложку, ладонь его привычно легла на эфес шашки. В этом жесте было все: готовность рубить, готовность идти против всего света, но только если цель оправдывает море крови.

— Первое. Введение военно-полевых судов по всей территории империи, включая столичные округа, — Николай начал чеканить слова, вбивая их в воздух, как костыли в шпалы. — Никаких присяжных. Никаких следственных комиссий с адвокатами в визитках. Тройка: строевой офицер, священник или фельдшер и писарь. За дезертирство с фронта — расстрел перед строем в двадцать четыре часа. За агитацию против войны и неповиновение приказам — расстрел на месте. За спекуляцию продовольствием или сокрытие хлеба в тылу — конфискация имущества и петля.

Корнилов оскалился. Его лицо, изрубленное ветрами и лагерными лишениями, прояснилось.

— Интендантов, — добавил генерал с плотоядной жестокостью. — Тыловых интендантов и железнодорожных начальников, по вине которых эшелоны с боеприпасами стоят на запасных путях —