Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— *«Кровавому тирану Романову и его царскому сатрапу генералу Корнилову. Свободный гарнизон Кронштадта и революционные экипажи кораблей Балтийского флота с гневом отвергают ваш наглый ультиматум. Мы не признаем власти палачей и убийц народа! Все царские офицеры арестованы, а те из них, кто оказал сопротивление народам свободы — уже получили по заслугам и отправлены под лед! Если вы посмеете поднять руку на твердыню революции, мы разнесем вашу банду из орудий главного калибра! Да здравствует Свободная Россия! Председатель комитета, матрос второй статьи Рошаль»*.

В вагоне повисла тяжелая, ледяная пауза.

В прежней, неудачной истории именно эти люди — пьяные, одуревшие от безнаказанности матросы — в первые же дни марта устроили в Кронштадте кровавую баню. Они кололи штыками, топили в прорубях и сжигали заживо гордость русского флота — адмиралов Вирена и Бутакова, десятками убивали офицеров, насиловали их жен и таскали по улицам трупы под гармошку.

Николай медленно поднялся. Его лицо было лишено каких-либо эмоций — гладкая, холодная маска из серого камня. Он подошел к окну, посмотрел на свинцовое балтийское небо, висевшее над Гатчиной.

— *«Отправлены под лед»*, — тихо повторил он. В этом спокойном голосе не было ни гнева, ни печали. В нем звучал приговор военной машины, которая не знает слова «жалость». — Они сами выбрали свою судьбу. Лавр Георгиевич, время вышло?

Корнилов посмотрел на свои массивные карманные часы, щелкнул крышкой:

— Девять часов тридцать одна минута, Государь.

— Огонь, — коротко бросил Николай. — По фортам, по арсеналам, по кораблям в гавани. Огонь на поражение, пока не выбросят белые флаги или пока от Кронштадта не останется щебень.

Корнилов развернулся к полковнику Муравьеву с быстротой спускаемой пружины:

— Передать по прямой линии на Ораниенбаум! Командиру тяжелого артиллерийского дивизиона полковнику Штейнбергу! Приказ Верховного: открыть огонь из всех мортирных батарей по Кронштадтской крепости и линкорам в гавани! Расход снарядов — без лимита! Работаем до полного подавления!

— Есть! — Муравьев бросился к аппаратам.

Через две минуты по проводам, протянутым вдоль заснеженного побережья Финского залива, побежал электрический импульс смертного приговора.

* * *

На позициях под Ораниенбаумом, в замаскированных лапником капонирах, застыло двенадцать чудовищ — 11-дюймовые осадные мортиры образца 1877 года и тяжелые 280-миллиметровые гаубицы Шнейдера, срочно переброшенные с фронтовых артиллерийских складов.

Их короткие, толстые стволы были задраны в серое небо под углом в шестьдесят градусов. Вокруг орудий копошились артиллеристы — суровые, измазанные в саже и смазке мужики в полушубках. В стороне на деревянных настилах покоились чугунные туши осадных бетонобойных и фугасных снарядов весом в триста килограммов каждый.

На наблюдательном пункте, оборудованном на колокольне старой церкви, полковник Штейнберг припал к стереотрубе. В объективах на другом берегу замерзшего залива, в восьми верстах от берега, четко вырисовывались мрачные громады Кронштадтских фортов «Константин», «Александр I» и мачты зажатых в льдах линкоров «Петропавловск» и «Севастополь». Над ними на холодном ветру полоскались красные полотнища.

Завопил полевой телефон. Штейнберг сорвал трубку, выслушал приказ, и его обветренное лицо озарилось суровой, мстительной улыбкой. Его брат служил мичманом на «Севастополе», и о судьбе офицеров в крепости полковник уже знал.

— Дивизион! — заорал он в рупор, свесившись с лесов колокольни. — По мятежной крепости… прицел сорок восемь! Заряд полный! Для пристрелки — беглым… ОГОНЬ!

Земля под Ораниенбаумом содрогнулась.

Двенадцать осадных монстров рявкнули почти одновременно. Чудовищная ударная волна смахнула снег с сосен и выбила стекла в окрестных домах. Из коротких стволов вырвались тридцатиметровые языки пламени, окутанные густым черным дымом. Огромные, трехсоткилограммовые чугунные болты, с ревом разрывая плотный морозный воздух, ушли по высокой навесной траектории в небо над Финским заливом.

Они летели почти сорок секунд.

В Кронштадте, на Якорной площади и на палубах линкоров, в это время шел непрерывный митинг. Пьяные от свободы, спирта и безнаказанности матросы в расстегнутых бушлатах потрясали винтовками, слушая очередного оратора-анархиста, вещавшего с постамента памятника адмиралу Макарову о победе над «монархической гидрой». Никто из них не верил, что царь решится стрелять по своей главной морской крепости. Они считали себя неуязвимыми.

И тут с небес упал гром.

Первый 280-миллиметровый бетонобойный снаряд ударил прямо в середину казарменного корпуса форта «Константин». Двухметровый кирпичный свод, рассчитанный на попадания легкой корабельной артиллерии, проломился как яичная скорлупа. Внутри каземата произошел взрыв такой силы, что стотонную броневую башню сбросило в ров вместе с орудием и расчетом.

Через секунду ад пришел на гавань.

Тяжелые фугасы начали ломать лед вокруг зажатых в гавани кораблей. Взрыв триумфально накрыл бак линкора «Севастополь». Трехсоткилограммовая болванка пробила деревянный настил и взорвалась на броневой палубе, смяв надстройки в искореженный, пылающий металлолом. Осколки брони, куски льда и человеческие тела взметнулись в воздух на высоту шестиэтажного дома.

Ораниенбаумские батареи работали с механической, безжалостной ритмичностью. Каждые три минуты новая дюжина осадных снарядов падала на Кронштадт.

Это был не обычный обстрел — это была планомерная, хирургическая аннигиляция. Артиллеристы Штейнберга били сверху вниз, по навесной траектории, куда не доставала и где была бессильна настильная броня фортов. Они крушили артиллерийские погреба, взрывали склады со спиртом, разносили на куски штабные здания и казармы.

Матросская вольница, еще пять минут назад готовая идти «на штык против царских сатрапов», превратилась в обезумевшее стадо.

Потерявшие человеческий облик от ужаса бунтари метались по гавани между рвущимися снарядами. Орудия главного калибра линкоров молчали: без офицеров и комендоров, убитых или запертых в трюмах, пьяная матросня не могла даже разблокировать гидравлические приводы двенадцатидюймовых башен. А те немногих, кто пытался открыть ответный огонь из противоминных трехдюймовок, сметало осколками осадных фугасов.

Через двадцать минут непрерывной бомбардировки над гаванью Кронштадта стоял сплошной столб черного дыма и кирпичной пыли. Горели угольные склады, пылали деревянные пристройки, лопался лед, поглощая сотни мечущихся по нему людей.

* * *

В штабном вагоне в Гатчине Николай стоял над картой, прислушиваясь к глухим, низким ударам, доносившимся с северо-запада. Даже здесь, за тридцать верст, земля едва заметно вибрировала от разрывов одиннадцатидюймовых снарядов.

Дверь распахнулась — вскочил запыхавшийся полковник Муравьев.

— Ваше Величество! Лавр Георгиевич! Кронштадтская радиостанция работает на открытой волне! Они кричат в эфир открытым текстом, молят прекратить огонь!

— Что говорят? — угрюмо спросил Корнилов, не отрываясь от разбора сводок по продвижению кавалерии.

— Сообщают, что форт «Константин» разрушен, на «Севастополе» пожар вблизи пороховых погребов! Матросы вывесили белые простыни на мачтах и крепостных стенах! Комитет распался, председатель Рошаль сбежал по льду в сторону Сестрорецка! Оставшиеся матросы открыли казематы