Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Что в Александровском дворце? — отрывисто спросил Николай, и впервые за эти дни в его голосе промелькнула человеческая, тревожная нотка.

— Ее императорское величество, Наследник и Великие Княжны живы и здравы! — отчеканил Кулебякин. — Вонсяцкий держит парк. Все мятежные части гарнизона Царского Села разоружены, зачинщики бунта посажены в дворцовые подвала. Капитан Вонсяцкий передает: путь на Александровский дворец полностью свободен!

Николай перевел дух. Тугая пружина, давившая на сердце с самого Пскова, окончательно разжалась. Семья в безопасности. Теперь его руки были развязаны не на сто, а на тысячу процентов.

— Лавр Георгиевич, — царь повернулся к Корнилову. — Сибирской бригаде и артиллерии — закрепиться на Пулковских высотах. Оборудовать позиции для тяжелых мортир, как только их подтянут от Ораниенбаума. Перекрыть Московский и Киевский тракты намертво. Ни одной телеги с продовольствием в Петроград не пропускать.

— А мы, Государь?

— А мы едем в Царское Село, — Николай направился к штабному «Паккарду». — Мне нужно увидеть семью. И оттуда, из Александровского дворца, мы отправим наш последний ультиматум в Таврический дворец. Пусть господа Родзянко и Керенский посмотрят в окна и увидят, что их город окружен кольцом штыков, а Кронштадт молчит. У них будет ночь, чтобы решить, хотят они виселицу или расстрел.

Глава 17

Глава 17. Чужой в Александровском дворце

Александровский дворец встретил Николая не парадным лакеем в ливрее, а лязгом передергиваемых затворов и резким запахом карболки, оружейной гари и мерзлой крови.

Знаменитая чугунная решетка ворот была местами вывернута с корнем после недавнего боя. На заснеженном плацу, где еще неделю назад церемониально маршировал Сводный пехотный полк, теперь громоздились брустверы из мешков с песком и перевернутых парковых скамеек. Из окон первого этажа, выбитых пулями и заложенных матрасами, хищно выглядывали ребристые стволы пулеметов «Мадсен».

Когда императорский «Паккард» в сопровождении конвоя Кулебякина въехал на дворцовую площадку, навстречу машине от подъезда отделилась высокая фигура в черной бекеше. Капитан Вонсяцкий шел быстро, чуть припадая на простреленную ногу. Его левая рука висела на грязной косынке, лицо от бессонницы и боли заострилось, но в глазах горело холодное, хищное торжество победителю.

— Ваше Императорское Величество! — Вонсяцкий остановился в трех шагах от машины, четко отдав честь здоровой рукой. — Александровский дворец и парк под полной охраной. Ни один мятежник не переступил порог. Запасные батальоны гарнизона Царского Села полностью разоружены, триста сорок зачинщиков бунта содержатся под арестом в подвалах Большого Екатерининского дворца. Ждут вашего суда.

Николай выбрался из машины. Он не стал выслушивать парадные доклады. Его взгляд хладнокровно профессионала скользнул по пулеметным гнездам, по казакам конвоя, которые деловито чистили карабины у подъезда, по замерзшим бурым пятнам на снегу парковых аллей.

— Потери, Вонсяцкий? — сухо спросил царь, пожимая здоровую руку капитана с силой, от которой разведчик чуть заметно вздрогнул.

— Четверо казаков убиты при отбиении ночной атаки матросов, Государь. Семеро ранены, включая меня, — отчеканил Вонсяцкий. — Потери противника — более четырехсот человек на подступах к парку. Мы заминировали подходы со стороны вокзала фугасами из арсенала. Когда они пошли на штык, мы подорвали лед и ударили перекрестным огнем.

— Хорошая работа, капитан. Морозов оформит представление к орденам на всю вашу группу. Каждому казаку — по пятьдесят рублей золотом из моего личного фонда и право на земельный надел из конфискованных имений мятежных дворян, — буднично бросил Николай. — Где семья?

— На втором этаже, в детских комнатах на половине Наследника, Ваше Величество. Ее императорское величество вторые сутки не отходит от постелей — у их высочеств корь в тяжелой форме, температура под сорок. С ними только доктор Боткин и две горничные. Остальная прислуга бежала еще четвертого числа, как только услышала стрельбу.

Николай обернулся к Корнилову, который вылезал из второй машины в окружении своих текинцев:

— Лавр Георгиевич. Развернуть здесь временный штаб. Текинцам — взять под охрану внутренний периметр дворца, сибирякам Егунова — перекрыть все подступы к Царскому Селу с севера и востока. Через час жду вас с картой городских коммуникаций Петрограда. Мы перекроем им воду и свет.

— Сделаем в лучшем виде, Государь, — прорычал Корнилов, окидывая дворец хозяйским, фронтовым взглядом. — Мои ребята сейчас тут такую оборону нарежут, что сам черт не пролезет.

Николай в одиночку поднялся по мраморной лестнице. В некогда роскошных коридорах было холодно — центральное отопление не работало из-за перебоев с углем, на паркете оставили грязные следы армейские сапоги. В воздухе висел тяжелый дух осадного лагеря, сменивший утонченные ароматы королевских лилий и ладана.

Он толкнул высокую двухстворчатую дверь детской половины и шагнул в полумрак комнаты, освещенной лишь двумя керосиновыми лампами с затененными абажурами.

В комнате пахло лекарствами, уксусом и горячим, больным дыханием детей. На кроватях в бреду метались Алексей и девочки — Ольга, Татьяна и Мария. У окна, сгорбившись на стуле и сжимая в руках четки, сидела женщина в простом сидельничьем платье сестры милосердия.

Александра Федоровна услышала тяжелые шаги кованых сапог и вздрогнула. В эти страшные дни она привыкла ждать худшего: шагов арестующих их офицеров, пьяной матросни, комиссаров из Думы.

Она медленно повернулась. В полумраке ее воспаленные от слез и бессонницы глаза расширились.

На пороге стоял Николай.

Но это был не тот человек, с которым она рассталась на платформе перед поездкой в Ставку. Исчез мягкий, вечно сомневающийся, уставший интеллигент с кроткими глазами фатальной жертвы, который при любой опасности искал утешения в молитвах, мистических знаках и письмах «Нашего Друга» Григория.

Перед ней стоял чужой мужчина.

На нем была грязная, пропахшая дымом, дешевым табаком и паровозной гарью солдатская шинель без погон и орденов. Сапоги были в засохшей грязи и чужой крови после Пулковского штурма. Левая рука покоилась на портупее, правая была засунута в карман походных брюк, где оттягивал сукно тяжелый «Браунинг». Но страшнее всего было лицо: жестко очерченные скулы, заросшие щетиной, плотно сжатые, бескровные губы и глаза — серые, колючие, абсолютно спокойные глаза военного хирурга, готового без дрожи резать гниющие конечности.

Александра Федоровна медленно поднялась. Четки выскользнули из ее слабых пальцев и с сухим стуком упали на ковер.

— Ники?.. — выдохнула она, делая неверный шаг навстречу. — Ники… Боже мой…

Она попыталась броситься ему на шею, прижаться к его груди, чтобы услышать привычные, ласковые слова утешения: «Всё в руках Божьих, Аликс»,