Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Они и не полезут, Лавр Георгиевич, — Николай отложил бумагу. — Голодный и замерзший человек, у которого отняли свет и воду, думает не о мировой революции, а о том, как согреться. Что на передовой линии?

— На Московском шоссе, у передового секрета сибиряков, движение, — Корнилов оскалился. — Только что отстучал по аппарату полковник Егунов со Средней Рогатки. К нашим окопам со стороны города вылетел автомобиль под белым флагом. Не стреляли, подпустили вплотную.

— Кто в машине?

— Вся думская верхушка в сборе, Государь! — генерал ударив кулаком по ладони с сухим, деревянным звуком. — Председатель Государственной думы Родзянко, с ним Милюков, Гучков и Шульгин. Егунов докладывает: вылезли из машины, трясутся от холода и страха, пальто грязные. Требуют немедленной встречи с Вашим Императорским Величеством. Кричат, что прибыли для подписания «почетного соглашения».

Николай сделал глоток чая. На его гладкой, каменной маске не дрогнул ни один мускул.

— А Совет рабочих депутатов? Керенский, Чхеидзе?

— А вот тут самое интересное, — в голосе Корнилова зазвучала откровенная, издевательская издевка. — Социалисты своих думских подельников бросили. Как только в Таврическом погас свет, гражданин Керенский понял, что пахнет петлей. Он попытался бежать из города в сторону Пскова на паровозе.

— Поймали?

— Так точно! Уссурийский конный полк перехватил состав на станции Александровская. Керенский вымазал рожу сажей и натянул грязную куртку паровозного кочегара. Только руки его выдали — белые, адвокатские, да ногти пиленые. Уссурийцы его немного прикладами помяли для вежливости и бросили в кузов. Сейчас везут сюда вместе с думскими господами.

Николай встал, одернул простую полковничью тужурку.

— Что ж. Встретим гостей. Прикажите привести их в Большой зал приемных. Никаких стульев. Пусть стоят. И подтяните туда полусотню текинцев Кулебякина с обнаженными шашками. Пора заканчивать этот парламентский балаган.Что с подкреплениями?

— Две латышских дивизии на подходе.Железная дивизия будет через два часа.Две дивизии казаков донских идут своим ходом.К рассвету ожидаем.

— Хорошо.В городе? Есть верные части?

— Есть,государь.Должны быть.Но связи с ними нет.

* * *

Большой зал Александровского дворца, где некогда проходили блестящие придворные балы, сейчас напоминал трибунал времен осады.

Вдоль стен, застыв изваяниями в своих огромных папахах и красных халатах, стояли всадники Текинского конного полка. В их смуглых лицах не было ни капли славянского добродушия; обнаженные кривые шашки в руках тускло отсвечивали в зимнем свете, падающем из высоких окон.

В центре зала сбилась в кучку кучка людей, еще неделю назад считавших себя новыми вершителями судеб России.

Михаил Владимирович Родзянко — огромный, тучный старик с басом протодиакона — казался сдувшимся. Его роскошная соболья шуба была испачкана сажей и талым снегом, лицо посерело, мешки под глазами обвисли. Рядом с ним, нервно протирая треснувшее пенсне дрожащими пальцами, переминался с ноги на ногу лидер кадетов Павел Милюков. Чуть позади, с разбитой губой и в грязной, пахнущей углем кочегарской куртке, над которой комично торчал накрахмаленный воротничок сорванной рубашки, съежился Александр Керенский. Его трясло то ли от балтийского холода, то ли от животного ужаса перед текинскими шашками.

Тяжелые двустворчатые двери распахнулись.

В зал быстрым, чеканящим шагом вошел Николай. За его плечом маячила сутулая, страшная фигура генерала Корнилова и командир сибирской бригады полковник Егунов, опирающийся на свою палку.

Родзянко инстинктивно сделал шаг вперед. По старой памяти он попытался набрать в грудь воздуха, чтобы разразиться громогласной, патетической речью:

— Ваше Императорское Величество!.. Мы прибыли сюда от имени Государственной думы и народа во имя спасения Отечества от неминуемой анархии и гражданской войны! В этот грозный час исторические судьбы требуют от нас взаимных уступок…

— Молчать, — не повышая голоса, уронил Николай.

Слово прозвучало тихо, но в гулком зале оно ударило, как выстрел из нагана. Родзянко подавился собственным басом и замер, с ужасом глядя на лицо царя. Это был не тот вежливо-колеблющийся монарх, которому он годами читал нотации в кабинетах Зимнего. На него смотрели серые, пустые глаза палача, для которого стоящие перед ним люди уже были мертвы.

— Вы прибыли сюда не для переговоров, граждан Родзянко, — спокойно продолжил Николай, останавливаясь в пяти шагах от арестованных. — Вы прибыли сюда потому, что в ваших кабинетах погас свет, в ваших туалетах замерзла вода, а на ваши головы наведены одиннадцатидюймовые осадные мортиры генерала Корнилова.

Вперед попытался сунуться Милюков. Его голос срывался на фальцет:

— Государь! Вы не имеете права! Мы — законно избранные представители народа! Если вы примените насилие, союзники по Антанте — Великобритания и Франция — немедленно разроют с вами отношения! Посол Бьюкенен лично заверил нас в поддержке Временного комитета…

Николай сделал чуть заметный жест рукой.

Корнилов шагнул вперед и бросил прямо под ноги Милюкову смятый телеграфный бланк:

— Подберите, кадет. И прочитайте.

Милюков судорожно схватил бумагу, пробежал глазами по строчкам, и его лицо стало белее снега на загородном плацу.

— Перемирие… — прошептал он губами, потерявшими цвет. — С германским кайзером?.. Без консультаций с Лондоном и Парижем?.. Вы… вы предали общесоюзное дело!

— Общесоюзное дело продавали вы, Павел Николаевич, когда брали английские фунты на организацию бунта в военном тылу, — холодно припечатал Николай. — С 5 марта на Восточном фронте заключено предварительное перемирие. Германия остановила наступление. Моя армия больше не будет умирать за интересы британских банкиров и ваши министерские амбиции.

Царь обвел тяжелым взглядом съежившуюся группу:

— Армия возвращается домой. Но не для того, чтобы митинговать. Она возвращается, чтобы получить землю тех помещиков и депутатов, кто поддержал мятеж. Мы раздадим вашу землю солдатам и казакам, сохранившим верность присяге. Вы сами вырыли себе могилу, господа.

— Это тирания! Это варварство! — истерично визгнул из своего угла Керенский, попытавшись рвануться вперед, но стальная ладонь сотника Кулебякина, стоявшего рядом, безжалостно впечатала его обратно в стену. — Народ вам этого не простит! Рабочие поднимутся!

— Рабочие Выборгской стороны прямо сейчас громят лавки в поисках хлеба, который вы перекрыли на станциях, чтобы вызвать бунт, — отрезал Николай. — Через два часа моя сибирская бригада войдет в Петроград. Они привезут хлеб, включат свет и дадут воду. И те самые рабочие, которых вы гнали на баррикады, сами притащат оставшихся ваших комитетчиков за ноги к моим пулеметам.

Николай повернулся к Корнилову:

— Лавр Георгиевич. Время?

— Без пяти минут двенадцать,