Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Ультиматум истек, — Николай не стал больше смотреть на арестованных. Он говорил деловито, как хозяин, отдающий распоряжения по очистке двора от мусора. — Всех четверых — в кандалы. Отправить под усиленным конвоем текинцев в Петропавловскую крепость, в Трубецкой бастион. В одиночные камеры. Никаких свиданий, никаких передач.

— Ваше Величество! Помилосердуйте! Я старый человек! — зарыдал Родзянко, падая на колени. Его соболья шуба разметалась по паркету. — У меня больное сердце!..

— У адмирала Вирена в Кронштадте тоже было сердце, когда ваши матросы пороли его штыками на льду, — не оборачиваясь, бросил Николай. — Увести.

Текинцы молча, с пугающей сноровкой шагнули вперед. Зазвенело железо ручных кандалов. Никаких церемоний больше не было — бунтующую элиту империи, пинающуюся и скулящую от страха, просто поволокли за воротники к черному ходу дворца, где уже ждал тюремный грузовик.

Когда двери за арестованными закрылись, в зале наступила тишина.

Николай подошел к окну. Снежная крупа перестала падать. На горизонте, сквозь разрывы свинцовых туч, пробился холодный, резкий луч балтийского солнца, осветивший далекие, дымящие трубы Петрограда.

— Конец первой серии, Лавр Георгиевич, — тихо сказал царь. — Голова змеи отсечена. Теперь нужно вычистить тело.

Корнилов подошел вплотную, на его лице застыла суровая, непреклонная решимость фронтового вожака:

— Войска готовы к маршу, Государь. Четырнадцатая Сибирская бригада Егунова стоит на Киевском шоссе в колоннах Латышские дивизии на позиции. На Московском шоссе железная дивизия Деникина.Бронедивизионы прогревают моторы. Разрешите начинать ввод частей в Петроград?

Николай вытащил из кармана часы, щелкнул крышкой.

Ровно 12:00.

— Разрешаю, — произнес он, вкладывая часы обратно. — Бросайте пехоту на Невский, генерал. Занимать вокзалы, телеграф, банки и Таврический дворец. Любые попытки вооруженного сопротивления со стороны мятежных полков или рабочей гвардии подавлять артиллерией и пулеметами с ходу. Пленных не брать.

Царь повернулся к своим офицерам, его голос зазвучал с той несокрушимой уверенностью, которая меняет ход истории:

— Мы идем возвращать империю, господа. На марш!

Глава 19

Глава 19. Закон подкованого сапога

7 марта 1917 года, 14 часов 30 минут.

Колонны Отдельной Армии Порядка втягивались в омертвевшую столицу со стороны Московской заставы по Забалканскому проспекту.

Это не было похоже на триумфальный марш. Это шло планомерное, хирургическое вскрытие города, зараженного анархией. Впереди, высекая массивными грузовыми шинами искры из промерзшей торцовой мостовой, ползли бронеавтомобили 5-го дивизиона. Башни «Остинов» мерно поворачивались влево и вправо, ведя наведенными стволами «Максимов» по слепым, заиндевевшим окнам жилых домов и подворотням.

За броневиками, развернувшись в две шеренги по обеим сторонам улицы, шли солдаты 14-й Сибирской стрелковой бригады.

В Петрограде стояла пугающая, кладбищенская тишина. Погасшие фонари, застывшие вереницы оледенелых трамваев на рельсах, битые стекла разграбленных булочных и винных лавок, присыпанные колючим балтийским снегом. Изредка из-за подворотни или из окна второго этажа высовывалась чья-то голова в обывательской фуражке или рабочем картузе, но при виде бесконечной серой стены волкодавов в волчьих папахах и с примкнутыми штыками люди мгновенно шарахались назад, задергивая шторы.

Город, оставшийся без света, воды и хлеба, дрожал от холода и животного страха. Он ждал расплаты за дни пьяного бунта.

На углу Садовой и Невской перспективы колонна полковника Егунова натолкнулась на последнее организованное сопротивление.

Здесь, перегородив проспект бревнами, мешками с песком и опрокинутыми ломовыми дрогами, закрепились остатки мятежного Волынского запасного батальона вперемешку с фанатиками из рабочей Красной гвардии Путиловского завода. Над баррикадой болталось простреленное красное знамя. Когда головной броневик «Сибиряк» выкатился на перекресток, из амбразур укрепления захлебнулись очередями два пулемета, а по броне с частым, сухим стуком защелкали винтовочные пули.

— Пехота, к стенам! Залечь! — взревел Егунов, взмахнув своей сучковатой палкой.

Сибиряки мгновенно, без суеты рассыпались по подворотням и заступам подъездов. В окопах их научили беречь кровь. Никто не собирался лезть грудью на пулеметы ради красивого подвига.

Вперед, прихрамывая, выдвинулся генерал Корнилов в сопровождении командира конно-горной батареи. Начальник штаба припал к биноклю, оценивая препятствие.

— Засели прочно, — прохрипел генерал, вытирая рукавицей слезящиеся от ветра глаза. — Думают, мы с ними в перестрелку до ночи играть будем. Капитан! Батарею на прямую наводку. Разнести эту кучу мусора вместе с защитниками.

— Прицел — десять! Гранатой! Заряд первый! — хлестнула команда артиллериста.

Две трехдюймовки, выкаченные артиллеристами на руках прямо посередине Невского проспекта, ударили с дистанции в четыреста шагов.

В тесной перспективе улицы звук выстрелов отдался оглушительным, громовым эхом, от которого посыпались остатки стекол в витринах Пассажа. Фугасные гранаты вошли точно в основание баррикады. Вверх взметнулись фонтаны мерзлой земли, щепки бревен, клочья черных пальто и солдатских шинелей.

— Беглым… огонь! — продолжала чеканить батарея.

Через четыре минуты от баррикады осталась лишь дымящаяся воронка, заваленная исковерканным железом и раскуроченными бревнами. Пулеметы мятежников замолчали навсегда.

— Вперед! Колы сволочь! — рявкнул Егунов.

Сибиряки рванулись через завалы. Короткая, жестокая рукопашная с теми несколькими десятками контуженных бунтарей, кто еще пытался поднимать винтовки среди руин, закончилась за две минуты. Штыковые удары были короткими, профессиональными — под ребра или в горло.

— Ваше Превосходительство! Взяли живьем прапорщика из Волынского и пятерых с красными бантами! — к Корнилову подтащили упирающихся, измазанных в копоти людей с расширенными от ужаса глазами.

Прапорщик — сопляк лет двадцати с сорванными погонами — трясся, по щекам его текла грязь пополам со слезами:

— Господа генералы!.. Я не по своей воле! Солдаты заставили!.. Нас обманули в Совете!..

Корнилов остановился перед ним. Смуглое, скуластое лицо начальника штаба было неподвижно, как литой чугун.

— Ты офицер, — тихо, скрипучим шепотом сказал генерал. — Ты присягал Государю и России. А ты надел красную тряпку на русский мундир и поднял оружие на свою армию. Егунов.

— Я, Ваше Превосходительство!

— Учредить полевой суд. Трибунал в составе двух ротных командиров. Время на разбирательство — пять минут. Приговор исполнить здесь же, на Невском, перед строем. Чтобы весь город из окон видел.

Через десять минут на фонарных столбах напротив Гостиного Двора закачались шесть тел. На груди у прапорщика повесили кусок картона от ящика с патронами, на котором корявым солдатским почерком было выведено: *«Изменник присяги и бунтовщик»*.

К шестнадцати часам Армия Порядка полностью контролировала Петроград.

Казаки сводного корпуса и сибиряки взяли под охрану Государственный банк, Николаевский и Варшавский вокзалы, Главный почтамт и телефонную станцию. На всех ключевых перекрестках выросли блокпосты из мешков с песком с установленными на них пулеметными гнездами. Казармы мятежных полков окружены