Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

никогда не будет рабой вашего азиатского деспотизма!

Николай смотрел на него молча, с легким, почти научным

любопытством.

Он помнил этого человека по прежней истории: пустозвон,

истерик, актер на политической сцене, который за полгода развалит всё, к чему

прикоснется, бросит армию в безнадежное июньское наступление, откроет двери

большевикам и в женском платье сбежит из Петрограда на американской машине,

чтобы потом полвека писать мемуары в парижских и нью-йорских кафе.

— Сколько вам платил Бьюкенен за каждое выступление в Государственной

думе, Александр Федорович? — спокойно спросил Николай, усаживаясь обратно на

стол и скрестив руки на груди.

Керенский поперхнулся собственным криком. Его глаза бегающе

заметались:

— Это… это гнусный наговор! Вы смеете оскорблять вождя

народной революции!.. Я никогда не брал…

— Вы брали. Через банковский дом «Юнкер и Ко», через

шведские счета либеральной оппозиции, — перебил его Николай. Его тон был

ледяным, лишенным эмоций. — Но дело даже не в деньгах. Вы просто тщеславная

пустышка, Керенский. Вы вообразили, что можно развалить армию в разгар мировой

войны, выпустить дезертиров из тюрем, отменить дисциплину — и при этом править

страной с помощью красивых речей с трибуны.

— Мы несли народу свет свободы! — взвыл арестованный. — Мы

хотели сбросить царские цепи…

— Вы несли народу вши, тиф и поражение на фронте, — рубленым

жестом отрезал Николай. — Если бы я не остановил вас вчера на Пулковских

высотах, через три месяца в Петрограде начался бы людоедский голод. А через год

немцы стояли бы в Смоленске, пока вы в Таврическом дворце спорили бы о форме

учредительного собрания.

Царь встал и подошел вплотную к Керенскому. Адвокат

инстинктивно подался назад, втянув голову в плечи: перед ним был не

интеллигентный монарх, а беспощадная военная машина.

— Вы хотели войти в историю, Александр Федорович, — тихо

произнес Николай. — Вы в нее войдете. Но не как спаситель России. Вы войдете в

нее как государственный изменник и платный агент иностранной державы,

попытавшийся ударить в спину своей армии. Ваше признание о связях с британской

миссией будет опубликовано во всех газетах завтра утром.

— Я ничего не подпишу! Я буду молчать на трибунале! Вы не

сломаете меня! — забился в истерике Керенский.

— Мне не нужна ваша подпись, — презрительно усмехнулся

Николай. — И открытого трибунала не будет. Вы не получите своей трибуны для

последней речи, актер. Вы будете осуждены сегодня ночью, в этом подвале. По

законам военного времени. И закопают вас в безымянной яме на Заячьем острове,

вместе с остальной швалью. Увести.

Когда текинцы поволокли кричащего, срывающегося на хриплый

вой Керенского по каменноу коридору, Николай обратился к Морозову:

— Генерал. Сформируйте особый архив из показаний Алексеева и

документов, изъятых в кабинете Родзянко. Нам нужно подготовить ноту для

британского и французского посольств. Они должны понять, что мы знаем всё об их

участии в заговоре. Но пока дипломатические каналы не трогать — пусть сидят в

своих посольствах и трясутся от каждого стука в дверь. Что у нас по маршу на

Москву?

Морозов взглянул на свои часы:

— Три часа ночи, Государь. Эшелоны с бригадой Егунова и

двумя дивизионами броневиков уже прошли Чудово. Корнилов лично руководит

переброской частей с Юго-Западного фронта к Царицыну и Харькову. Если Москва не

ляжет к полудню завтрашнего дня, Егунов войдет туда с севера.

Николай подошел к узкому, зарешеченному окну каземата. В

предрассветной темноте над замерзшей Невой кружилась ледяная поземка. Вдалеке,

на Выборгской стороне, где-то коротко, сухо прострочил пулемет — это патрули

сибиряков зачищали остатки мятежной Красной гвардии в рабочих слободках.

— Империя не падет, Морозов, — тихо сказал царь, глядя

в темноту. — В той, прошлой жизни они просрали великую страну за восемь

месяцев, потому что боялись быть жестокими. Мы этой ошибки не повторим. Если

для спасения России нужно перевешать десять тысяч дураков и предателей — мы

выстроим виселицы от Петрограда до самого Владивостока.

Глава 22

Глава 22. Присяга на крови

8 марта 1917 года, 8 часов 30 минут утра.

Утро над Петроградом выдалось стылым, серо-зеленым, с

колючим балтийским бризом, гнавшим по Дворцовой площади низкую поземаку.

Зимний дворец окончательно утратил свой венценосный,

музейный лоск. На паркете малахитовых и золотых залов въелась грязь армейских

сапог и копоть махорочного дыма. Вдоль роскошных стен, опираюсь на винтовки с

примкнутыми штыками, спали внавалку сибирские стрелки полковника Егунова,

сменившиеся из ночных патрулей. В воздухе висел стойкий, честный запах военной

диктатуры: ружейное масло, сырая овчина, дешевый чай и сургуч штабных пакетов.

Николай стоял у окна Николаевского зала, держа в руках

железную кружку с кипятком. Внизу, на площади, шла размеренная, пугающая своей

обыденностью работа.

У Александровской колонны сибиряки развернули полевые кухни,

выстроив тысячные очереди горожан за горячим кулешом и пайковым хлебом. А ровно

в ста шагах левее, у арки Главного штаба, военно-полевая команда деловито

сгружала с телег свежевыструганные сосновые гробы. На фонарных столбах вдоль

Невского уже качались на ветру тела ночных мародеров и захваченных с оружием

комиссаров Красной гвардии с фанерными табличками на груди.

Город молчал. Петроград, еще пять дней назад мнивший себя

новой столицей мировой свободы, лежал у ног Армии Порядка забитым, накормленным

и смертельно напуганным зверем.

Дверь оперативного зала с сухим щелчком открылась. Вошел

генерал-майор Морозов. Его френч был застегнут на все пуговицы, но лицо от

недельного недосыпа приобрело цвет пергамента, а глаза глубоко провалились в

темные орбиты. В руках начальник Ставки нес стопку свежих телеграфных лент,

испещренных фиолетовыми строчками.

— Фронты заговорили, Ваше Императорское Величество, — хрипло

доложил Морозов, останавливаясь у стола. — Как только аппараты Юза начали

передавать по всем армейским линиям Указ о Земле и расстреле Ставки, штабы

словно прорвало. Ленты идут непрерывным потоком с пяти утра.

Николай медленно подошел к столу, поставил кружку:

— Докладывайте по существу, генерал. Кто посмел торговаться?

— Никто, Государь. Торг закончился, — в уголках губ Морозова

мелькнула жестокая, мстительная усмешка. — Указ о конфискации земли у

изменников в пользу фронтовиков ударил по армии сильнее любой артиллерии.

Разведка докладывает: в окопах солдаты сами начали вязать агитаторов от Совета.

Мужик понял просто: если полк взбунтуется, он останется без помещичьего надела,

да еще и под трибунал пойдет. В 12-й и 5-й армиях Северного фронта сибирские

части ночью арестовали армейские комитеты и выставили пулеметы против штабов.

Морозов выложил на сукно первую депешу: