Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

Присягает Правительству Порядка, клянется в абсолютной верности, сообщает об

аресте в Минске эмиссаров Родзянко и просит разрешения прибыть в Зимний для

личного доклада.

— Трус и флюгер, — холодно отрезал Николай, даже не взглянув

на ленту. — Эверт ждал четыре дня, смотря, чья возьмет. Если бы мы оступились

под Гатчиной, он бы первый послал свои дивизии присягать Думе. В отставку без

мундира и пенсии. Под домашний арест в его имение, пока контрразведка не

проверит всю переписку его штаба за февраль. Командование Западным фронтом

передать генералу Деникину.

— Есть, — Морозов сделал короткую пометку красным карандашом

и выложил следующий бланк. — Бердичев. Юго-Западный фронт. Генерал Брусилов.

Текст длинный, патетический. Клянется, что его сердце всегда билось в унисон с

Престолом, оправдывает свое молчание «потерей телеграфной связи» и докладывает

о готовности снять два кавалерийских корпуса для броска на Москву или Киев по

первому слову Вашего Величества.

От дверей послышался тяжелый, скрипучий смех. В зал вошел

Лавр Корнилов. На нем была походная шинель, папаха сбита на затылок, а на ремне

висела неизменная шашка.

— «Потерей связи», сука старая! — пророкотал Корнилов,

подходя к столу и ударив кулаком по телеграмме Брусилова. — Да у него в

Бердичеве три прямых провода работали! Он сидел в своем кабинете, обложившись

иконами и газетами, и ждал, кого на виселицу потащат — вас, Государь, или

Родзянко! Лакейская душа, хоть и полководец недурный!

— Недурный, но политически гнилой, — согласился Николай. В

его серых глазах застыл лед абсолютного прагматизма. — Брусилов слишком

популярен в либеральных салонах, он любит играть в демократа перед солдатами. В

новой армии таким не место. Брусилова — с должности командующего фронтом снять.

Назначить генерал-инспектором конно-заводского дела, пусть лошадьми в глубоком

тылу командует. Юго-Западный фронт принять генералу Каледину.

— А что с Москвой, Государь? — Корнилов навис над картой

центральных губерний. — Если древняя столица встанет на дыбы, придется снимать

части с передовой, а там немцы могут очухаться, несмотря на перемирие.

Вместо ответа Морозов вытянул из полевой сумки последний,

еще сырой бланк молнии:

— Только что со станции Москва-Торварная, от полковника

Егунова. Два бронепоезда с четырнадцатой Сибирской бригадой вошли в город в

четыре часа ночи. Никаких боев не было.

— Как не было? — прищурился Корнилов.

— А так, Лавр Георгиевич. Как только московские газеты ночью

напечатали известия о разгоне Думы, падении Петрограда и Указ о Земле,

московский гарнизон сам арестовал свой революционный комитет. Командующий

округом генерал Мрозовский выставил заставы на Тверской. Когда Егунов подкатил

к Николаевскому вокзалу, его встречали с оркестром и хлебом-солью. Весь так

называемый «Комитет общественных организаций» во главе с купцом Коноваловым

сидит в Бутырской тюрьме. Москва у наших ног.

В комнате повисла тишина. Огромная, инерционная махина

Российской империи, стоявшая в шаге от падения в кровавую бездну гражданской

войны, со скрежетом и стоном поворачивала на новые рельсы. Террор в Петрограде

и подкуп армии крестьянской землей сработали безукоризненно.

В этот момент двери зала с шумом распахнулись. В комнату

влетел запыхавшийся полковник Тимановский, командир Георгиевского батальона,

отвечавший за внешнюю охрану Зимнего.

— Ваше Императорское Величество! — полковник щелкнул

каблуками, его лицо пылало от гнева. — У Главного подъезда скандируют и рвутся

через оцепление! Посольские автомобили! Сэр Джордж Бьюкенен от Великобритании и

месье Морис Палеолог от Франции! Требуют немедленной аудиенции, грозят

дипломатическим скандалом и разрывом отношений! Мои солдаты с трудом сдерживают

их атташе, те лезут на штыки, машут дипломатическими паспортами!

Николай медленно переглянулся с Корниловым. В монгольских

глазах генерала вспыхнул нехороший, хищный огонь человека, которому наконец-то

разрешили спустить собак на старых обидчиков.

— Вот и хозяева Таврического балагана пожаловали, — тихо

произнес царь. Его лицо превратилось в каменную маску, лишенную всякого

придворного политеса. — Они привыкли, что я принимаю их во фраке, с чаем и

извинениями. Что ж, покажем им новое лицо России.

Николай сбросил с плеч шинель, оставшись в простой

солдатской тужурке без погон с тяжелым «Браунингом» на портупее.

— Тимановский. Пропустите Бьюкенена и Палеолога. Одних, без

секретарей и охраны. Ведите их в Малахитовую гостиную. Корнилов, Морозов — со

мной. Кулебякин!

От дверей вырос сотник в черкеске:

— Я, Государь!

— Двадцать текинцев с обнаженными шашками — вдоль стен в

Малахитовой. Никаких кресел для гостей не ставить. Никакого чая. Мы не

дипломатический раут устраиваем, а допрос.

* * *

Малахитовая гостиная Зимнего дворца встретила послов союзных

держав ледяным холодом — окна здесь не утепляли, а печи не топили третьи сутки.

Вдоль зеленых колонн, как бронзовые истуканы, замерли туркмены Текинского

полка. В свете тусклого зимнего солнца их кривые шашки в руках и красные

башлыки на плечах выглядели декорацией к варварской казни.

Сэр Джордж Бьюкенен, британский посол, шагнул через порог

первым. Высокий, безукоризненно одетый в пальто с каракулевым воротником, с

ледяным высокомерием потомственного лорда на лице, он привык открывать двери

царских кабинетов почти без стука. За ним семенил Морис Палеолог — круглый,

суетливый, с бегающими, нервными глазами.

Они ожидали увидеть растерянного, сломленного событиями

монарха, ищущего у союзников защиты и денег.

Вместо этого посреди пустого зала, у единственного стола без

скатерти, стоял Николай. Рядом с ним, засунув большие мозолистые пальцы за

ремень шашки, нависал генерал Корнилов.

— Ваше Императорское Величество! — Бьюкенен не сделал

уставного дипломатического поклона, его голос звучал резко, с откровенными

нотками выговора. — От имени Правительства Его Величества Короля Георга V я

обязан заявить решительный протест! Петроград изолирован! Телеграфные линии с

Лондоном и Парижем перерезаны вашей военщиной! Но самое чудовищное — до нас

дошли достоверные сведения о тайных контактах вашей Ставки с германским

командованием и сепаратном перемирии на фронте! Это прямое предательство

Лондонского договора! Это удар в спину Антанте!

Палеолог судорожно закивал, всплескивая руками в лайковых

перчатках:

— Франция истекает кровью под Верденом, Государь! Вы обязаны

немедленно начать весеннее наступление, чтобы оттянуть дивизии Людендорфа! А

вместо этого вы арестовываете законных представителей русского народа —

Милюкова, Родзянко! Вы ввергаете страну в варварский террор!

Николай молчал. Он позволил дипломатам выговориться до

конца, наблюдая за ними с ледяным, почти биологическим презрением военного

врача, смотрящего на паразитов.

Когда эхо срывающегося голоса Палеолога утихло под

малахитовыми сводами, царь сделал шаг вперед.

— Вы закончили, господа? — тихо спросил он. В его голосе не

было ни оправданий, ни гнева — только тяжелая, чугунная угроза.

Николай