Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

зачинщики убийств в Балтийском экипаже.

— Что с рядовыми участниками бунта? — не отрываясь от

стакана с остывшим кипятком, спросил Николай.

— Рассортированы. Тюремные дворы крепости и пересыльные

тюрьмы забиты. Корнилов отдал приказ: тех, на ком нет крови офицеров, гнать пешим

маршем под конвоем уссурийцев на станцию Любань. Там формируются штрафные

рабочие батальоны. Будут строить рокадные дороги и копать вторую

линию окопов на Северном фронте. С убийцами и мародерами разговор короткий:

тройка полковника Егунова работает на Заячьем острове с утра. Шестьдесят четыре

человека уже пущены в расход у крепостной стены.

Николай медленно отставил стакан. Он не чувствовал ни

жалости, ни тошноты от этих цифр. В этом времени человеческая жизнь стоила

дешево — она равнялась весу свинцовой пули и стоимости лопаты, которой закопают

труп. Он пришел сюда не гуманистом из XXI века; он пришел сюда как антибиотик в

гниющий организм, где любая сентиментальность грозила смертью всему

государству.

— Приведите Алексеева, — просто сказал царь.

Морозов кивнул всаднику в красном халате, застывшему у

дверей.

Через три минуты в комнату ввели, а точнее, почти втащили

бывшего начальника штаба Верховного Главнокомандующего, генерала от инфантерии

Михаила Васильевича Алексеева.

Старик был страшен. Без золотых погон, в разодранном

воротнике грязной гимнастерки, без пояса, он уменьшился в

размерах, превратившись в жалкую, трясущуюся развалину. Его почечная болезнь,

обострившаяся от холода в одиночной камере, дала тяжелые отеки: лицо опухло,

стало мешкообразным и желто-зеленым. Он не мог стоять — текинцы просто усадили

его на табурет напротив царского стола.

Алексеев с трудом поднял воспаленные веки. Он увидел

Николая, сидевшего в клубах махорочного дыма, и его сухие, потрескавшиеся губы

задрожали:

— Государь… Боже милостивый… За что? Я три года вел

войну… Я отдал здоровье на ниве служения…

— Вы отдали здоровье на ниве плетения интриг с Гучковым и

британским посольством, Михаил Васильевич, — ровно, лишенным интонаций голосом

произнес Николай. Он не смотрел генералу в глаза; его взгляд был направлен на

аккуратно сложенные телеграфные бланки из архива Ставки. — 28 февраля вы

разослали командующим фронтами телеграмму № 1813, в которой лживо утверждали,

что в Петрограде установлено законное правительство, и требовали от них

поддержать мое отречение. Вы сделали это до того, как я ответил на ваш

ультиматум во Пскове. Вы предали меня, армию и присягу в момент вражеского

наступления.

— Россия гибла! — вдруг с отчаянием загнанной крысы

выкрикнул старик, пытаясь прижать руки к груди, но они лишь бессильно дрогнули.

— Династия потеряла доверие народа и союзников! Мы хотели предотвратить

анархию! Мы хотели спасти фронт!

— Вы хотели спасти свои кресла и получить министерские

портфели от Думы, — парировал Николай. Его тон оставался пугающе спокойным,

будничным, как на заседании хозяйственного комитета. — В результате вашей

попытки «спасти фронт» в Кронштадте матросы подняли на штыки адмиралов, а в

Петрограде чернь разграбила арсеналы. Я задам вам только один вопрос, генерал.

Кто из командующих фронтами и армиями дал письменное или устное согласие

поддержать переворот до 1 марта? Мне нужны имена тех, кто не зафиксирован в

этих телеграммах.

Алексеев сглотнул. Он посмотрел на стоящего рядом Морозова —

своего бывшего подчиненного, который теперь смотрел на него с брезгливым

презрением фронтового волкодава к тыловой крысе.

— Я… я ничего не скажу, — прошептал генерал, опуская

голову. — Судите меня. Я требую суда чести… Суда генералов…

Николай чуть заметно подался вперед. Шрам на его щеке в

полумраке казался черной трещиной в камне.

— Суда генералов не будет, Михаил Васильевич. Вы судимы

Особым военным присутствием по законам осажденной крепости. Если вы сейчас

назовете имена всех тайных сочувствующих заговору в Ставке и в штабах фронтов —

я обещаю вам расстрел без публичного позора. Во дворе крепости, от руки

офицерского взвода. Если вы будете играть в молчанку — через час вас выведут на

лед Невы перед Петропавловкой и повесят на одной перекладине с матросом Рошалем

и убийцами адмирала Вирена. Как бунтовщика и уголовного преступника. С лишением

всех орденов, дворянства и конфискацией имущества вашей семьи.

Старик задрожал так, что табурет под ним застучал ножки о

каменный пол. Вешать русского генерала от инфантерии, кавалера высших орденов

империи в одной петле с пьяной матросней, на глазах у всей столицы — это было

чудовищное, немыслимое по своим меркам бесчестье. Это было страшнее смерти.

— Вы не смеете… — выдохнул он, плача без слез, сухими,

воспаленными глазами. — Николай Александрович… Вы же были милосердны…

— Милосердный Николай Александрович остался во Пскове, —

отрезал царь. — У вас три минуты, Алексеев. Морозов, пишите.

И старик сломался. Из него полилось сухой, сбивчивый шепот:

он сдавал всех. Сдавал великого князя Николая Михайловича, который держал связь

с французским послом Палеологами; сдавал генерала Эверта, который еще в январе

обещал задержать гвардейскую кавалерию, если она пойдет на Петроград; сдавал

десятки фамилий полковников и штабс-капитанов из оперативного отдела Ставки,

которые ночами печатали на гектографе антимонархические листовки.

Морозов исписал три страницы убористого почерка. Когда

Алексеев замолчал, уронив голову на грудь и тяжело, со стоном дыша, Николай

кивнул текинцам:

— Увести в одиночную камеру. Приговор исполнить завтра в

5:00. Взвод для расстрела сформировать из георгиевских кавалеров Собственного

конвоя. Погоны перед строем не срывать — пусть умрет в мундире. Это всё, что он

заслужил за прежние годы службы.

Когда дверь за генералом закрылась, Морозов положил перед

Николаем свежий лист:

— Кто следующий, Государь? Родзянко? Милюков?

— Родзянко и Милюкова оставить до утра. Пусть посидят в

темноте и послушают, как во дворе стреляют, — Николай поднялся, хрустнув

затекшими позвонками. — Приведите Керенского. Этого адвоката мне нужно увидеть

лично.

* * *

Александра Федоровича Керенского не ввели — его втолкнули.

Бывший «кумир демократии», еще четыре дня назад носивший на

руках экзальтированную толпу в Таврическом дворце, выглядел жалко и страшно

одновременно. Грязная кочегарская куртка порвалась на плече, явив синюю ссадину

от казачьего приклада. Волосы всклокочены, губа разбита, но в глазах —

лихорадочный, истеричный огонь фанатика, который даже на краю могилы пытается

играть главную роль в исторической драме.

Он не стал ждать вопросов. Оказавшись перед столом,

Керенский театрально взмахнул скованными в запястьях руками, звякнув цепью:

— Вы можете убить меня! — сорвавшимся, визгливым тенором

закричал он, глядя на Николая. — Вы можете утопить свободу в крови! Но история

проклянет вас, Николай Романов! Наше знамя