Просто вернуться.... - ValmirWolfgard

— Никаких делегаций, Арсений, — голос Николая звучал сухо, как треск ломаемого льда. — Мы не на митинг пришли. Корнилов, ваш приказ.

Начальник штаба встал на заднем сиденье автомобиля, перекрывая ветровой вой своим громовым, командным рыком:

— Егунов! Броневикам — развернуться в боевую линию! Батарее конно-горного дивизиона — выкатить орудия на открытую позицию! По парламентерам — предупредительный залп поверх голов! Если сделают еще хоть шаг вперед — скосить пулеметами!

Сибирская бригада сработала как отлаженный часовой механизм.

Никаких колебаний. Никаких шепотоков в строю «кого стрелять приказывают». Три года в Карпатах вытравили из этих людей сентиментальность. Для них люди с красными тряпками на гребне были теми самыми тыловыми крысами, которые украли у армии победу и хлеб.

Два «Остин-Путиловца» с ревом моторов выдвинулись вперед, разворачивая башни в сторону спускающейся группы. С передков сноровисто спрыгнули номера артиллерийских расчетов, с ударом сбросив станины четырех 3-дюймовых полевых пушек прямо в снег у обочины.

— По изменникам… прицел двадцать два! Шрапнель! Трубка восемь! — резал воздух голос командира батареи.

Группа с красным знаменем остановилась в трехстах шагах от головного броневика. Вперед вышел высокий парень в студенческой шинели с пунцовым шарфом на шее, сложил ладони рупором и истерично закричал:

— Товарищи сибиряки! Солдаты свободной России! Не верьте царским палачам! Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов призывает вас повернуть штыки против царских сатрапов…

Он не договорил.

— Головной броневик! Очередь под ноги! — рявкнул Егунов.

Башня «Сибиряка» дернулась. Спаренная установка «Максимов» выплюнула короткий, злой свинцовый рой. Снег в пяти шагах перед студентом вскипел фонтанчиками мерзлой земли.

Делегация отшатнулась. Студент побелел, выронил красное знамя в сугроб. Никакого «братания» не случилось. Напротив них стояла не митингующая толпа в шинелях, а бездушная железная стена, готовая рвать мясо. Парламентеры, спотыкаясь и падая в грязь, панически бросились бежать обратно вверх по склону, к своим траншеям.

— Они сделали свой выбор, — Николай посмотрел на часы. — Лавр Георгиевич. Очистить высоты.

Корнилов взмахнул рукой в перчатке:

— Батарея! По окопам и баррикаде на гребне… беглым… ОГОНЬ!

Четверки полевых орудий рявкнули слитно, ударив по ушам тугой пороховой волной.

Артиллеристы Корнилова знали свое дело досконально. Это была не слепая стрельба по площадям. Опытные наводчики выставили дистанцию дистанционных трубок с математической точностью.

Через три секунды над гребнем Пулковских высот, ровно в десяти метрах над траншеями мятежников, распустились четыре белых, пушистых облачка. Шрапнельные стаканы лопнули в воздухе, обрушив на головы защитников баррикады свирепый, косящий свинцовый дождь из тысяч шариков.

На высотах начался ад.

Необстрелянные рабочие и запасные солдаты, никогда не видевшие реального фронтового огня, были застигнуты врасплох. Шрапнель рвала их прямо в неглубоких окопах, пробивала деревянные щиты баррикады, крошила стекло трамвайных вагонов. Над холмом поднялся источный, панический вой сотен глоток.

— Второй залп… ОГОНЬ! — продолжала работать батарея.

— Бронеавтомобилям — полный вперед! Пулеметам — подавить огневые точки! — командовал Корнилов, глаза которого горели мрачным огнем боевого азарта. — Егунов! Пехоте — в батальонные колонны! На штык!

«Остины», выбрасывая сизый дым из выхлопных труб, рванулись вверх по шоссе. Их пулеметы застрочили непрерывно, поливая свинец по щелям баррикады. В ответ с Пулковских высот беспорядочно защелкали винтовки, захлебнулся длинной очередью чей-то «Максим», но пули гарнизонных солдат лишь бессильно высекали искры из броневых листов путиловских машин.

А за броневиками, развернувшись в широкую цепь, шли сибиряки.

Они не бежали с криками «Ура!». Они шли быстрым, тяжелым шагом, нагнув головы и выставив вперед трехлинейки с примкнутыми, наточенными штыками. Это была неумолимая, серая лавина, от которой веяло ледяным дыханием неотвратимой смерти.

Снаряды рвались над гребнем каждую пять секунд. Командир артиллерийского дивизиона мастерски перенес огонь чуть в глубину обороны мятежников, отрезая им путь к отступлению.

Когда до баррикады осталось пятьдесят шагов, броневики прекратили огонь и свернули на обочины, освобождая тракт для пехоты.

— Колоть сволочь! — взревел медвежьим басом полковник Егунов, ковыляя в первых рядах со своей палкой и зажатым в левой руке револьвером. — За сибирскую кровь! За государя! В штыки!

— А-а-а-а-а! — глухо, страшно выдохнула сибирская цепь и перешла на бег.

Защитники Пулковского рубежа дрогнули. Вид тысяч обстрелянных ветеранов, перешагивающих через трупы с окровавленными штыками, окончательно сломал хрупкую волю митинговых бойцов. Рабочие бросали пулеметы, солдаты Павловского полка срывали с груди красные банты и, бросая винтовки, в дикой панике бежали по обратной стороне склона в сторону столичных застав.

Баррикада была взята с ходу. Сибиряки перевалили через нагромождение бревен и вагонов, работая штыками и приклада по тем немногочисленным фанатикам, кто еще пытался отстреливаться из траншей.

Через пятнадцать минут все было кончено. Пулковские высоты были очищены. На снегу среди искореженного лома лежали сотни тел в черных пальто и серо-зеленых шинелях. Пленных здесь, как и приказывал Корнилов, почти не брали: тех, кто бросил оружие и поднял руки, сибиряки просто сгоняли в кучи у обочины под прицелы броневиков, чтобы позже отправить в рабочие команды на расчистку путей.

Николай и Корнилов поднялись на гребень пешком, ступая по гильзам и обломкам кирпича.

Царь остановился у перевернутого трамвайного вагона. На снегу лежал тот самый студент с пунцовым шарфом, который пытался говорить речь перед строем. Он был убит шрапнельным шариком в шею. Сжатые в кулак пальцы помертвелой руки до сих пор сжимали древко сломанного красного флага.

— Вот и вся их революция, — произнес Николай. Никакого злорадства. Только холодная констатация факта. — Они умеют убивать беззащитных городовых в спину и грабить винные погреба. Но против регулярной армии, имеющей приказ стрелять, они пустое место.

— Это только начало, Государь, — Корнилов окинул взглядом северный горизонт.

Отсюда, с высоты Пулкова, в серой морозной дымке отчетливо виднелась панорама Петрограда. Дымили трубы заводов, над крышами висела свинцовая хмара, а дальше, за Невой, вздымался золотой шпиль Петропавловского собора. Город-бунтарь, город-предатель лежал перед ними как на ладони.

В этот момент со стороны западного шоссе, от Царского Села, послышался конский топот и гиканье. К гребню, вздымая снежную пыль, приближался конный отряд. Впереди, на взмыленном вороном жеребце, летел сотник Кулебякин в сопровождении полусотни туркмен Текинского полка в их знаменитых тельпеках.

Сотник осадил коня прямо перед императором, конь присел на задние ноги, храпя и пуская паром из ноздрей. Кулебякин соскочил в снег, его шашка звякнула о стремя.

— Ваше Императорское Величество! — сотник сиял, его лицо было закопченным, но довольным. — Отряд генерала Корнилова